Великая Октябрьская социалистическая революция, означавшая коренной поворот во всемирной истории человечества от старого, капиталистического мира к новому, социалистическому миру, открыла для марксистской историографии совершенно новую историческую перспективу на «великие» буржуазные революции старых времен.

Если было достаточно июньского восстания 1848 г., чтобы лучшие, талантливые представители буржуазной исторической науки потеряли «историческое разумение» и превратились в фальсификаторов истории, то какова же должна была быть реакция буржуазной историографии на события Великой Октябрьской социалистической революции?

В борьбе против принципа исторической закономерности, против основных принципов марксистско-ленинского исторического исследования историки эти видят свою основную задачу. Нет ничего удивительного в том, что на творениях этого рода историков революции XVII в. лежит печать антиисторизма и ненаучности.

В этом отношении интерес представляют работы эпигона «либерализма» в историографии английской буржуазной революции XVII в. Дж. М. Тревельяна, а также якобитские памфлеты современных оксфордских «кларендоновцев» Дж. Дэвиса и Дж. Н. Кларка, сохранивших верность и преданность «дому Стюартов» и выдвинувших лозунг: «назад к Кларендону» от «чересчур объективного» Гардинера.

Остановимся на разборе их взглядов на революцию 40-х годов XVII в. и переворот 1689 г.

Джордж Маколей Тревельян (род. в 1876 г.) в своей «Истории Англии» (G. М. Trevelyan, History of England, L. 1937,) дает типичный «синтез» консервативно-торийской и либерально-вигской концепций английской революции. После характеристики гражданской войны и выяснения причин победы парламента он описывает неудачные попытки достигнуть соглашения, «цареубийство» — казнь Карла I, вызвавшую рост симпатий к королю, как борцу за право, которое его враги, покушавшиеся на старинные учреждения и прерогативу короны, пытались разрушить. «Соглашение» (Settlement) было достигнуто лишь «революцией» 1688—1689 гг., которая была названа «славной революцией». Соглашение 1689 г. выдержало испытание времени. Оно не только привело к новой и более широкой свободе, чем та, которая когда-либо была известна в Англии, но и к укреплению государства и власти имперского правительства. Долгое соперничество между короной и парламентом уступило место сотрудничеству между обеими силами, причем ведущую роль приобретает парламент.

Любопытна характеристика «людей 1689 г.», данная «либеральным» историком. Эти люди не были «героями», даже «честными людьми» («honest men») были немногие из них, но они были людьми с ясным умом, умудренными горьким опытом, людьми умеренными и со здравым смыслом. Они и заложили то прочное основание государственного и церковного строя Англии, которое почти без перемен просуществовало до 1832 г. Тори в 1689 г. вынуждены были отказаться от теории божественного наследственного права короны и признать, что королевская власть человеческого происхождения. Победа вигов в революции заключалась лишь в победе их принципов — религиозной терпимости и права сопротивляться власти короля. Отсюда религиозная широта (latitudinarism) и парламентаризм, обеспеченные английской революцией, под которой, таким образом, Тревельян понимает не революционную борьбу в период гражданской войны 40-х годов XVII в., а «славную революцию», «компромисс» 1688— 1689 гг.

Таково существо «либеральной» концепции Джорджа Тревельяна, примыкающего по взглядам на английскую революцию к Гардинеру. «Мастер занимательного повествования», Тревельян пытается внушить своим читателям мысль, что англичане сражались в XVII в. «за свободу, религию, за верность и преданность королю», что это была «не война классов, а война идей» и каждая партия была права со своей точки зрения. Тревельян воспроизводит концепцию Гардинера в те годы, когда песня английского либерализма была спета и когда консервативное существо либерально-вигских воззрений на буржуазную революцию XVII в. все более выступало на первый план. Подтверждение этого мы находим и в более поздней работе Тревельяна и других работах английских буржуазных историков, вышедших в конце 30—40-х годов XX в. Во введении к «Английской революции 1688—1689 гг.», написанной для американских читателей и изданной в США (G. М. Trevelyan, The English revolution 1688—1689, N. Y. 1939) Тревельян ставит вопрос: заслуживает ли эта революция ее традиционного эпитета «славная» («glorious»), и приходит к выводу, что ее следует, скорее, назвать революцией «разумной» («sensible»). Она не принесла Англии военной славы. Не может быть ничего «славного» в той победе, которую наши предки одержали в 1688 г. с помощью иностранных войск. Подлинная слава революции заключается в том, что переворот произошел без пролития крови англичан, что удалось избежать второй гражданской войны... Конечно, низложение Якова II было революционным актом. Но в остальном дух этой «странной революции» был противоположен революционному. Она не нарушила, а подтвердила право против нарушившего его короля. Революция эта была одновременно и либеральной и консервативной. Обе великие партии соединились, чтобы спасти право страны от разрушения. Революция была произведена вигами и тори, всей нацией, союзом всех классов. Авторы двух монографий, посвященных истории «ранних» и «поздних» Стюартов,— Дэвис и Кларк уже целиком стоят на консервативно-торийских позициях и воспроизводят кларендоновскую концепцию «великого мятежа». В отличие от Гардинера и примыкающего к нему Тревельяна у Дэвиса и Кларка отсутствует не только «революционный аспект» событий 1688—1689 гг., но и самый термин «революция» оказывается элиминированным.

В книге Дж. Дэвиса «Ранние Стюарты» (G. Davies, The early Stuarts 1603—1660, Oxford 1937.) революция 40-х годов XVII в. рассматривается как «великий мятеж» против принципов «авторитета» в области политики. Кларендоновский термин «великий мятеж» представляется Дэвису гораздо более выразительным и точнее передающим существо дела, чем выражение Гардинера «пуританская революция». Для современных поклонников Кларендона термин «пуританская революция» становится уже неприемлемым, как и гардинеровский «синтез» торийской и вигской концепций, предполагающий в известном смысле принятие революции, хотя бы под вывеской пуританского своеобразия. Они предпочли бы вообще забыть про революцию, которую современные «кларендоновцы» склонны рассматривать как «великий мятеж против авторитета монархии», как подлежащий забвению период «междуцарствия».

Другой современный поклонник Кларендона, до сих пор сохранивший «якобитскую» верность и преданность «дому Стюартов»,— это Кларк, автор книги «Поздние Стюарты 1660—1714 гг.» (G. N. Clark, The later Stuarts 1660—1714, Oxford 1934.) Вопреки традиционной либерально-вигской концепции он дает следующую характеристику революции 1689 г.: Англия обязана этой революцией не вигам, а... тори, которые никогда не переставали верить, что королю принадлежит божественное право на его «священную власть». Таким образом, мы имеем дело со своеобразной попыткой возрождения политической теории Якова I. Критикуя Локка за «почти суеверное преклонение» перед «славной революцией», Кларк выступает с консервативных, «якобитских» позиций (G. N. Clark, The later Stuarts, p. 139—142.).

Однако отсюда отнюдь не следует, что Дэвис и Кларк лишь повторяют Кларендона. Роялист Кларендон являлся идеологом отживших классов феодального общества 40-х годов XVII в. Современные интерпретаторы его идей, вновь использующие «Eikon basilike» («царский лик») в качестве своего знамени и обрушивающиеся на мильтоновского «Eiko no klastes» («иконоборца»), выражают на данном этапе исторического развития интересы отживших классов капиталистического общества в период углубления кризиса мировой капиталистической системы. Историю английской революции в ее торийской интерпретации, восходящей к Кларендону, они приспосабливают к условиям и целям современной реакции.

Недавно на страницах французского журнала «Annates» выступил со своей новой интерпретацией английской революции крайне враждебный марксизму оксфордский историк Хюг Тревор Ропер (Hugh Tremor Roper, La revolution anglaisede Cromwell, «Annales» № 3, 1955.). В его работах нельзя не видеть попытки противопоставить все более завоевывающей признание (на Западе) марксистской концепции революции новую, буржуазную интерпретацию ее, в виду того что точка зрения Гардинера рассматривается как безнадежно устарелая даже в кругах ученых, далеко не сочувствующих историческому материализму. Тревор Ропер, на первый взгляд, принимает социальную, классовую точку зрения на события «великого мятежа». Он даже говорит о материальных предпосылках восстания, о борьбе с абсолютизмом Стюартов как политической системой. Однако все эти уступки «новой терминологии» сделаны лишь для того, чтобы преподнести читателю довольно ветхую и, заметим, весьма близкую к кларендоновской философию истории событий 40-х годов XVII в. Оказывается, восстание 1640 г., возглавленное Долгим парламентом, по мнению Ропера, вовсе не было буржуазной революцией, а восстанием наиболее отсталого, оскудевшего провинциального джентри, по сути дела, феодальной усобицей. Борьба велась вовсе не за буржуазные цели, а за узкоэгоистические дворянские интересы, которые ничего общего с этими целями не имели. Идеал партии Кромвеля находился в прошлом — в елизаветинской монархии, умело сочетавшей централизацию и провинциализм, интересы двора и интересы общин.

Но если восстание 1640 г. не было буржуазной революцией, т.е. формой перехода между двумя формациями, то события, с ними связанные, теряют всякую закономерность и превращаются в случайность. Так, согласно Тревору Роперу, если бы Карл I Стюарт не ввел бы такую строгую экономию средств, которая отстранила от государственного пирога значительную прослойку придворного дворянства, если бы ему удалось привлечь на свою сторону вождей дворянской оппозиции в парламенте, революции можно было бы избежать. Итак, мы не далеки от вывода Кларендона о том, что «великий мятеж» — дело ряда интриганов, принесших в жертву своему себялюбию «мир и благоденствие народа». Из этой новой концепции Тревора Ропера следует с неизбежной необходимостью: отрицание буржуазного уклада, особенно в земледелии, отрицание нового дворянства как социальной категории противостоящей старому, феодальному дворянству, отрицание какой-либо связи между капитализмом и пуританизмом и, что самое важное, отрицание революционных устремлений широких народных масс города и деревни.

Ропер лишает английскую революцию всякого положительного содержания. С его точки зрения она не ускорила, а задержала капиталистическое развитие Англии. Тревор Ропер пытается доказать, что как в экономическом, так и в политическом отношении революция означала полную остановку и что «история Англии после 1660 г. была продолжением ее истории» до 1640 г. «Междуцарствие» было лишь «запутанной интермедией». Революция была ненужна. Это подлежащий забвению период английской истории, и связанные с ним изменения, которые все же остались, могли быть достигнуты путем нормального, мирного законодательства, без гражданской войны, революции и военной диктатуры.

Ничего нового в этой «новой интерпретаций», столь напоминающей Кларендона и его взгляд на «великий мятеж», нет. По-новому звучат лишь некоторые современные мотивы, вплетаемые Ропером в изображение английского XVII в. и отчасти XVI в. Современные поклонники Кларендона и дома Стюартов склонны иногда изображать Карла I, Лода и Страффорда в качестве «возвышенных патриотов», защищавших народ от «лицемерных капиталистов» типа Пима и Кромвеля в связи с характеристикой, даваемой некоторыми «католическими историками» реформации XVI в. как «восстания богачей против бедных», грозившего теми бедствиями, на которые жалуются социалисты.

Тем большее значение приобретают труды прогрессивных английских историков, пытающихся подойти к анализу буржуазной революции 40-х годов XVII в. с марксистских позиций.

Советским читателям известен небольшой очерк «Английская революция», авторами которого являются английские историки К. Хилл, М. Джемс и Рикворд.

Противопоставляя свои взгляды на английскую революцию ее ортодоксальному, школьному пониманию, Хилл считает последнее не только крайне поверхностным, но и в корне ошибочным. Хилл ставит своей задачей показать, что английская революция 1640—1660 гг. была великим социальным движением, подобным французской революции 1789 г., что в результате ее старый, в основном феодальный, порядок был насильственно разрушен и создан новый, капиталистический общественный порядок. В гражданской войне, подчеркивает Хилл в своей книге, приняли участие широкие народные массы, осознавшие достаточно ясно и отчетливо, из-за чего идет борьба. Однако в результате революции власть перешла в руки буржуазии и нового дворянства. Именно это обстоятельство обеспечило возможность более свободного, быстрого развития капитализма в следующее за революцией столетие. С другой стороны, признавая, что до революции Англия была «essentially feudal» (в основном феодальной) (Эту точку зрения оспаривал рецензент книги Хилла, укрывшийся за инициалами P. F., который утверждал, что уже в XVI в. Англия не была «по существу феодальной», но была «определенно буржуазной, т. е. капиталистической». Мало того, рецензент Хилла высказывал парадоксальное утверждение, что промышленная революция произошла в Англии будто бы еще при Тюдорах, задолго до 1640 г.) и что в основном английская деревня XVI в.— первой половины XVII в. остается деревней феодально зависимых крестьян, преимущественно копигольдеров, плативших феодальную ренту, Хилл также склонен преувеличивать степень развития капиталистических отношений в английской промышленности XVI в.; подобно своему рецензенту, он допускал, что еще в столетие, предшествовавшее буржуазной революции 40-х годов XVII в., в Англии происходит нечто подобное промышленной революции. В данном случае К. Хилл, которого Тревор Ропер, полемизируя с ним, называет одним из «эрудитов Марксизма» в Англии («Annales»№ 3, 1955, р. 332. «Un de ces erudits marxists», которые в отличие от Тревора Ропера не думают, что революция задержала экономическое развитие Англии.), недостаточно критически воспроизводит точку зрения американского исследователя Нефа(U. Nef, The progress of Technology and the Grouth of Large Scale Industry in Great Britain 1540—1640. «The Economic History Review», 1934, vol. 5, № 1.), выдвинувшего теорию ранней «промышленной революции».

Следует отметить, что одна из основательниц английской коммунистической партии — Дона Торр, пользовавшаяся большим уважением в кругах английских историков-марксистов («Democracy and Labour Movement», 1954, ed. by J. Saville), в своих замечаниях на книгу Хилла при ее обсуждении в 1940 г. заявила весьма решительно, что промышленная революция имела место в Англии лишь спустя 400 лет после того, как была сокрушена манориальная система хозяйства (manorial economy), т.е. в XVIII в., но отнюдь не в XVI в., как утверждал Неф и допускал Хилл.

Весьма важные соображения в связи с обсуждением книги Хилла высказал известный английский историк-экономист М. Добб, который соглашается с рецензентом Хилла (P. F.) в том, что господствующий способ производства при Стюартах уже не был феодальным.

Добб полагает, что еще в XVI в. феодальный способ производства находился в состоянии превращения в капиталистический способ.

Что касается промышленности, то, по Доббу, развивались формы капиталистической мануфактуры и капиталистической домашней промышленности, при которой ремесленники становились все более зависимыми от купца-мануфактуриста. Но это не означало, что уже происходит «промышленная революция». Напротив, монополии и привилегии, патенты и лицензии в различных отраслях задерживали, по мнению Добба, развитие нового способа производства. И отсюда необходимость и неизбежность революции XVII в. Именно буржуазная революция 40-х годов XVII в., разрушив феодальные производственные отношения и установив буржуазные производственные отношения, сделала возможным быстрое развитие нового способа производства и промышленную революцию XVIII в.

Обсуждение книги Хилла в кругах английских историков-марксистов, несомненно, было весьма плодотворным в смысле поисков выхода из того тупика, в котором оказалась ортодоксальная, школьная наука в Англии в объяснении событий 40-х годов XVII в. Хотя эти поиски не лишены недостатков, неизбежно связанных с новой трактовкой коренных проблем революции, в них, однако, намечен в общем верный путь к подлинно научному пониманию английской буржуазной революции. Хилл и сам признает, что его книга и в новом (третьем) издании является лишь первым приближением к цели, не свободным от недоработанности и некоторых упрощений.

Ряд таких упрощений, а иногда и поверхностных аналогий с социалистической революцией имеется и в книге Холореншоу «Левеллеры и английская революция» (H. Holorenshow, The levellers and the English Revolution, L. 1939.).

Автор, несомненно, преувеличивает значение материалистических воззрений Уинстенли и проводит аналогию между коммунистическими идеалами английского утописта XVII в. и теорией научного коммунизма, пытаясь доказать, что «идеалы социализма и коммунизма не оказываются для Англии чем-то чуждым, перенесенным в нее из Франции и Москвы». Холореншоу доказывает «приоритет» англичан, которые «первые увидели образ кооперативной, социалистической республики и начали борьбу за ее осуществление». Лильберн и Уинстенли относятся этим английским историком к числу самых первых основателей английской свободы и самых горячих пророков кооперативного социального строя.

Необходимо отметить, что и Хилл в первом издании своей книги склонен был видеть в Д. Уинстенли предтечу марксизма. А в статье А. Джемс «Материалистическое понимание общества у современников английской революции» предвосхищение марксизма было обнаружено ее автором не только в работах Уинстенли, но и в «Океании» Гаррингтона, идеолога английского джентри.

В книге Мортона английской революции и, в частности, левеллерам не уделено специального внимания, так как она посвящена истории Англии в целом, хотя революция и рассматривается автором как важнейший акт в борьбе между феодальной и буржуазной Европой.

Следует пожелать английским прогрессивным историкам не только уточнения своих принципиальных методологических позиций, но и привлечения новых документальных данных, имеющихся в английских архивах, которые до сего времени малодоступны советским историкам.

В заключение нашей историографической главы обратимся к анализу того, что сделано за последние 30 лет советскими историками английской буржуазной революции 40—50-х годов XVII в.

Обзор современного состояния научной разработки проблем английской буржуазной революции XVII в. неизбежно приводит к выводу, что наиболее существенный вклад в данную область принадлежит бесспорно советской историографии.

Советская школа историков английской революции формировалась под плодотворным влиянием той стройной концепции английской революции, которая содержится в трудах основоположников марксизма-ленинизма и которая впервые создала основу для подлинно научного построения ее истории.

За истекшее сорокалетие в советской историографии наиболее плодотворно разрабатывались следующие проблемы истории буржуазной революции XVII в.

Социально-экономические предпосылки английской революции.

Кризис абсолютизма при первых Стюартах.

Социально-экономические перестановки в английской деревне в ходе революции.

Демократическое течение (левеллеры) в английской революции.

Английская революция и национально-колониальный вопрос.

В вопросе о социально-экономических предпосылках революции наибольшее внимание советской историографии привлекла английская деревня XVI—XVII вв.

В какой мере в английской предреволюционной деревне сложился и созрел капиталистический уклад хозяйства; как далеко зашел процесс трансформации средневековых форм крестьянского землевладения под влиянием этого уклада; какова динамика поземельных рент в Англии XVI—XVII вв.; как протекал процесс дифференциации английского крестьянства; как протекал процесс огораживания в английской деревне XVI— нач. XVII в.; каковы формы и степень интенсивности крестьянских движений; наконец, в какой взаимосвязи находилось аграрное и промышленное развитие страны,— таков круг вопросов аграрной истории Англии XVI—XVII вв., бывший предметом исследования советских историков.

Вслед за А. Н. Савиным английской деревней XVI в. занялся В. Ф. Семенов. В его монографии «Огораживания и крестьянские движения в Англии XVI в. (из истории обезземеления крестьян в Англии)», основанной на изучении правительственного расследования об огораживании начала XVI в., а также и других источников, впервые сделана попытка дать конкретно-историческую иллюстрацию к трактовке этого вопроса в 24-й главе первого тома «Капитала» Маркса. Рано умерший исследователь И. Л. Попов-Ленский в своих статьях уделил значительное внимание огораживаниям начала XVII в. и анализу трудов английских экономистов и ученых-агрономов этого времени. Собственно история английской деревни XVII в. (если не считать этюдов по истории отдельных маноров А. Н. Савина, Е. А. Косминского и В. М. Лавровского) еще ждет своего исследователя.

Значительное внимание уделялось в советской историографии изучению английской торговли и промышленности в первой половине XVII в. Особенно много трудился в этой области А. Е. Кудрявцев, давший ряд ценных статей по ранней истории Ост-Индской компании .

Советский исследователь Н. М. Мещерякова посвятила свою кандидатскую диссертацию промышленной истории Англии в первой половине XVII в. Однако недостаток источников не. дал возможности автору сколько-нибудь полно разработать такие важные аспекты этой проблемы, как историю цен и заработной платы в английском городе и деревне первой половины XVII в., конкретно-исторические формы английской мануфактуры этого периода и их локализацию, английские цехи перед революцией, степень и формы их капиталистического перерождения, вопрос о взаимосвязи между торговым капиталом и мануфактурой в Англии указанного периода, процесс складывания внутреннего рынка в предреволюционной Англии, английский пауперизм и рабочее законодательство, вопросы внешней торговли и колониальной политики.

По-новому в советской исторической науке поставлен вопрос об английском абсолютизме первой половины XVII в. Это прежде всего вопрос о кризисе последней формы английской феодальной монархии в Англии в условиях нарастающего конфликта между новыми общественными классами, представляющими капиталистический способ производства, и старым феодальным общественно-политическим строем.

С вопросом о кризисе английского абсолютизма тесно связан вопрос о расстановке классовых сил в канун английской революции. Наиболее важной в этой связи представляется проблема социальной природы английского нового дворянства и английской буржуазии.

Эти вопросы частично разрабатывались в статьях А. Е. Кудрявцева «Кризис абсолютизма в Англии начала XVII в.» в кандидатской диссертации К. Меделеца «Испанская политика Якова I Стюарта и критика ее в парламентских дебатах», в статье Самойло А. С. «Английские колонии накануне революции» и в статье авторов этой книги «О социальной природе английского нового дворянства и йоменри первой половины XVII в.».

Наиболее крупный вклад в исследование проблемы социально-экономических перестановок в английской деревне в ходе революции сделан С. И. Архангельским. В его двухтомном исследовании «Аграрное законодательство английской революции» впервые поставлен вопрос о перемещениях поземельной собственности в результате аграрного законодательства 40—50-х годов XVII в. Можно только сожалеть, что автору не были доступны архивные материалы, позволяющие значительно уточнить нарисованную картину поземельных сдвигов. Однако основной вывод С. И. Архангельского о том, что революция содействовала огромным перемещениям поземельной собственности в руки представителей буржуазии и индепендентского джентри, остается бесспорным. В советской историографии также впервые был исследован вопрос о социальных последствиях односторонней отмены феодальных повинностей в Англии, важность которого подчеркнута автором «Капитала».

В этой связи следует упомянуть исследование КХ М. Сапрыкина «Происхождение политической теории Гаррцнгтона» и ряд его статей.

В советской историографии заново поставлен вопрос о роли демократического крыла индепендентов — партии левеллеров в борьбе за углубление демократического содержания революции в период 1647—1649. Советской наукой впервые дан ответ на вопрос о причинах слабости левеллерского движения и его значении в политической и идеологической истории Англии во второй половине XVII в. Ученик Кудрявцева Г. Р. Левин посвятил ряд статей разработке вопроса о демократических движениях в армии «нового образца». До сих пор сохраняет свое значение книга Попова-Ленского о Лильберне, ибо в ней сделана первая попытка связать идеологию левеллеров с реальной социально-исторической действительностью 40— 50-х годов в Англии. В. Ф. Семенову принадлежит-перевод XVII в. издания памфлетов Д. Лильберна Майскому восстанию левеллеров посвящена статья Я. А. Левицкого Ряд статей об Уинстенли принадлежит В. Стальному и В. П. Волгину. Под редакцией В. П. Волгина вышли памфлеты диггеров и Уинстенли.

Однако в советской историографии еще не создано монографическое исследование о замечательном английском утописте времен Кромвеля — Джерарде Уинстенли.

Наконец в советской историографии впервые поставлена проблема о малых национальностях в английской революции и ее колониальной политики. Подавление и угнетение, которые буржуазная революция несла малым национальностям, грабительская сущность колониальной политики нашли свое отражение в исследованиях.

Итоги многолетнего и плодотворного труда большого коллектива советских историков над историей английской революции подведены в двухтомном издании Института истории АН СССР.

Эта работа расценена не только в нашей стране, но и за рубежом как подлинный вклад в историографию английской революции Этот труд позволяет воочию увидеть не только то, что уже сделано, но и направление дальнейшего исследования. Роль народных масс города и деревни в английской революции, изменения в идеологии, происшедшие как в период подготовки, так и в ходе самой революции XVII в., корни английского Просвещения XVII в., социально-экономические последствия революции — таковы лишь наиболее важные вопросы, ожидающие дальнейшего исследования и разрешения.

Вынужденный покинуть Париж после февральской революции 1848 г., а затем вновь в период реакции возвратиться туда, Гизо разразился контрреволюционным памфлетом «Почему удалась революция в Англии?», вызвавшим известное саркастическое замечание Маркса: «Таланты буржуазии уходят» (К Маркс и Ф. Энгельсу Соч., т. 7, изд. 2, стр. 223) Лишаются «исторического разумения» даже те буржуазные историки, которых в 20— 30-х годах XIX в. можно было отнести к числу представителей передовой буржуазной науки. Что же теперь произошло с Гизо? Под непосредственным впечатлением революционных событий 1848 г. он оказался в лагере контрреволюции и реакции и отказался от всех своих наиболее важных и прогрессивных мыслей, высказанных ранее по поводу английской революции, ее исторического значения и характера.

Республика 1649 г. объявлялась теперь Гизо в свете событий 1848—1849 гг. образцом режима насильственного, полного «беззаконий» и «анархии». Перенося современность в прошлое и модернизируя это последнее, Гизо весьма «красочно» изображает, как в 1647—1649 гг. за реформаторами политического строя Англии последовали политические уравнители — левеллеры, а за этими последними появились ненавистные Гизо «коммюнисты» — «истинные левеллеры», разрушители всякого общественного порядка. Мы находим у Гизо настоящие «перлы» низкопробной риторики, иллюстрирующие кризис Гизо как историка, который пытается в своем памфлете доказать наличие «общего распада» Англии в 40-х годах XVII в., подобного современной «анархии» во Франции. Гизо обрушивается на «банды бродяг и разбойников», примешивавших политические страсти к своим собственным «преступлениям». Кромвель, претерпевший «метаморфозу» и из революционера превратившийся в диктатора, становится в изображении Гизо очень похожим на Наполеона III «королем Кромвелем». Впрочем, Гизо видит в диктатуре Кромвеля, как и в диктатуре Наполеона III, единственный способ восстановить «твердую власть». В ликующих тонах описывает Гизо реставрацию Карла II. Заканчивает он свое произведение настоящим гимном в честь «славной революции», «охранительной» по своей сущности, точной и ограниченной по своим целям и осуществленной не путем народного восстания, но партиями «легальной политики». Именно эта «революция» оказалась последней в Англии, обеспечившей торжество «демократии» путем примирения аристократического и демократического строя и «увековечившей» классовый строй буржуазного общества. Итак, от признания борьбы классов, которой полна история, Гизо приходит к «увековечению» буржуазного общества.

Подобную Гизо эволюцию претерпел и другой крупный представитель буржуазной историографии — Маколей, «великий собрат» Гизо, к которому этот последний под впечатлением грозных для буржуазии событий революции 1848 г. обратился с поздравлением по поводу отсутствия в Англии негодных «исчадий» французской общественной жизни — «социализма» и «республиканства».

После революции 1848 г. Маколей превращается в велеречивого апологета современного буржуазного общества, в защитника «последней» «славной революции» и мирного переворота, произведенного в 1689 г. с такой «трезвостью», обдуманностью, таким вниманием к «исконному этикету», что было бы, по мнению Маколея, большей неточностью назвать этот переворот «страшным именем революции».

«Охранительной конституции» 1689 г. англичане обязаны, по Маколею, тем, что в XIX в. в Англии не произошло революции разрушительной, что Англия стояла, подобно утесу, в бурных волнах европейского моря в 1848 г., что на «счастливом острове» продолжали царствовать «свобода» и «демократия», остались неприкосновенными и нерушимыми буржуазная собственность и... семейные узы! Маколей превращается в злейшего врага пролетариата и социалистических учений, «враждебных», как он заявляет, «всем наукам и искусствам, всем промышленным предприятиям» (!) и даже самим «семейным узам». Итак, в прошлом — талантливый буржуазный историк, Маколей, подобно Гизо, под впечатлением революционных событий превращается в апологета промышленных «предприятий», буржуазной собственности и буржуазной семьи. Маколей становится, по меткому выражению Маркса, систематическим фальсификатором истории «в интересах вигов и буржуазии» (К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 721, 278.).

Перед нами другой яркий пример кризиса исторического мировоззрения буржуазного историка.

Вся история Англии от XII—XVII вв. до современных Маколею событий превращается в нечто застывшее, неизменное. И отсюда чуждая историзму модернизация прошлого, его извращение и фальсификация.

Нечто подобное тому, что произошло с Гизо и Маколеем — двумя крупными представителями буржуазной историографии, случилось с талантливым публицистом Т. Карлейлем (1795—1881). Незадолго до событий 1848 г. Карлейль издал «Письма и речи Оливера Кромвеля» (1845 г.). Маркс отметил большое значение этой публикации Карлейля, который своим изданием речей и переписки Кромвеля «снял с виселицы труп протектора». Маркс, признавая ценность не только этой, но и других работ Карлейля, написанных до революции 1848 г. («Лекции о героях и героическом в истории», «Французская революция», «Памфлет о чартизме». «Прошлое и настоящее» (Th. Carlyle, Heroes heroworship and the heroic in history, 1-d ed. 1841. Cp. Th. Carlyle, Cromwell's Letters and speeches, 1845.)), указывал, однако, что критика настоящего, иногда весьма острая, сочеталась у Карлейля с неисторичным апофеозом средневековья, с «романтическими мечтами» о минувшем. При этом Маркс отмечает, что подобный апофеоз средневековья встречается часто и у английских революционеров, например у Коббета и у части чартистов(Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 7, изд. 2, стр. 268.).

Но вот произошла революция 1848 г. Под ее непосредственным впечатлением были написаны «Современные памфлеты» Карлейля, в которых обнаружился в полной мере упадок его «литературного таланта, столкнувшегося с обострением исторической борьбы...»(Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 7, изд. ^2, стр. 268.).

1848 год воспринимается буржуазным публицистом как один из самых «странных» и «унизительных» в истории Европы. Со времени вторжения «северных варваров» не было ничего более ужасного, чем восстание рабочего класса. Карлейль ненавидит промышленный пролетариат и демократию. Свое отношение к современной борьбе классов, свой панический страх перед восстанием пролетариата, перед чартистами, сторонниками физической силы и перед «красными республиканцами» Карлейль проецирует в прошлое; английские события 40—50-х годов XVII в., партии, проповедовавшие политическое и социальное уравнительство, переплетаются в изображении Карлейля с современной ему политической действительностью.

Из ненависти к пролетариату Карлейль приходит к отрицанию тех принципов демократии, которыми когда-то кичилась буржуазия. Подобно Берку, он ищет «вечных законов», которые могли бы обеспечить и оправдать классовое господство новых эксплуататоров — «капитанов промышленности», оправдать иерархическое строение буржуазного общества: ведь сама вселенная есть «монархия и иерархия», следовательно,. демократия невозможна! «Спасителя» буржуазного общества от угрожавшей ему катастрофы и «анархии» Карлейль обретает... в генерале Кавеньяке, «очистившем улицы Парижа» с помощью пушек.

Хронологически первой из этих работ можно считать «Океанию» Гаррингтона.

Джемс Гаррингтон (1611—1677 гг.) — фигура весьма яркая и своеобразная. По своему происхождению и родственным связям Гаррингтон — представитель нового дворянства.

Несмотря на свои связи и дружбу с Карлом I, Гаррингтон в годы гражданской войны оказался на стороне Долгого парламента, хотя и не принимал непосредственного участия в революционной борьбе. Потрясенный казнью Карла I, которого он лично проводил на эшафот, Гаррингтон устранился от политической жизни и в уединении написал свой трактат «Республика Океания» (Harrington J, The Commonwealth of Oceana, L. 1656). Трактат Гаррингтона, вышедший в свет в последние годы протектората и посвященный лорду-протектору, написан в форме утопии и весьма богат конкретно-историческим содержанием, Гаррингтон выводит происхождение революции 40-х годов XVII в. из земельных сдвигов XVI столетия, приведших к нарушению «баланса собственности» в пользу «общин», джентри и торгово-промышленного класса. В «Океании» дан очерк предшествовавших столетий английской истории, изображена современная Гаррингтону Англия и, наконец, содержится проект нового государственного устройства — проект «идеального» государства (Commonwealth), возникшего из революции. Проект Гаррингтона отражает интересы землевладельческого дворянства и буржуазии. Объясняя происхождение революции земельными сдвигами XVI столетия, Гаррингтон приходит к выводу, что политический строй государства определяется распределением земельной собственности между классами (government follows property). И именно этот принцип Гаррингтон кладет в основу своего проекта нового государственного устройства Англии. Ограничивая максимальные размеры крупного землевладения доходом в 2 тыс. ф. ст. в год, автор «Океании» утверждает, что нормальной основой новых государственных порядков должно явиться распределение земельной собственности между 5 тыс. землевладельцев первого и второго класса: к первому классу он относит землевладельцев с доходом от 100 до 2000 ф. ст. в год, ко второму — с доходом менее 100 ф. ст. в год (Характерно, что представителей этого класса автор «Океании» именует «всадниками».

Не скрываются ли за этим римским термином представители английского рыцарства, бывшие непосредственные держатели короля на правах и обязанностях «рыцарской службы» («by knight service»), получившие в 1646 и 1656 гг. буржуазную собственность на землю (free and common socage)? Землевладельцы этого класса противопоставляются Гаррингтоном мелким землевладельцам — «пехотинцам». Речь идет, по-видимому, в данном случае о мелком джентри и верхушке йоменри. ). Землевладельцы первого класса избирают сенат — верхнюю палату из 300 членов. Этот орган предлагает и обсуждает законы. Нижняя палата состоит из 450 представителей землевладельцев первого класса и 600 представителей землевладельцев второго класса. Нижняя палата не обсуждает, но лишь голосует и принимает законы. Таков проект «идеального» строя дворянской республики, который должен был, по мнению Гаррингтона, обеспечить прочность «демократического» устройства Англии, предупредить возможность реставрации монархии и олигархии крупных землевладельцев.

Вместе с тем Гаррингтон выступает в своем проекте сторонником дальнейшего буржуазного развития Англии, говорит о необходимости мер, направленных к процветанию промышленности, строительства школ и т.д. Автор «Океании» ошибся в своем предположении относительно прочности республики, дворянской «демократии» и отсутствия в Англии предпосылок для реставрации монархии. Утопичным оказался и проект ограничения размеров землевладения, предложенный Гаррингтоном. Некоторые идеи, высказанные автором «Океании», оказались «несвоевременными» и «опасными». Даже тот весьма умеренный проект аграрного закона, который заключался в предложении ограничить размеры крупного землевладения максимальным доходом в 2 тыс. ф. ст. в год, не мог встретить сочувствия и поддержки новых землевладельцев.

Проект Гаррингтона (республиканца по своим политическим убеждениям) оказался в решительном противоречии с интересами крупных землевладельцев и буржуазии Сити еще и потому, что эти классы, поддерживавшие диктатуру Кромвеля, обнаружили определенное тяготение к реставрации «традиционной» монархии, что нашло свое отражение в «смиренной петиции и совете» 1657 г., предлагавших протектору восстановление королевского титула. При такой политической ситуации выход в свет рукописи «Океании» был крайне затруднен, она даже подверглась конфискации. Только личное вмешательство леди Клейполь, дочери Кромвеля, и посвящение «Океании» лорду-протектору спасли от уничтожения это замечательное произведение Гаррингтона и позволили напечатать его в 1656 г.

Несмотря на все богатство и интерес содержащихся в «Океании» мыслей, трактат Гаррингтона не оказал заметного влияния на последующую историографию английской буржуазной революции.

Несравненно большее влияние оказал труд Кларендона и его понимание революции как «великого мятежа», положивший начало консервативно-торийскому направлению в историографии английской революции.

Эдуард Гайд, граф Кларендон (1609—1674 гг.), автор «Истории великого мятежа и гражданских войн в Англии, начавшихся в 1641 г.» (Clarendon Hyde Edward, The History of the rebellion and civil wars in England, begun in the year 1641, vol. 1—6, Oxford 1888,1 ed. 1702—1704.),— сторонник феодально-абсолютистской монархии.

Примыкавший ранее к парламентской оппозиции, Гайд порывает с Долгим парламентом, переходит в лагерь роялистов и играет крупную роль в годы гражданской войны. Обладая прекрасным литературным стилем, Гайд пишет королевские манифесты, назначается членом Тайного совета и канцлером казначейства. После разгрома роялистов в битве при Незби (1645 г.) Гайд бежит вместе с принцем Уэллским на остров Джерси. Здесь Э. Гайд начинает свою «Историю великого мятежа» — своего рода обвинительный акт против Долгого парламента, деятельность которого рассматривает как «измену» «законному монарху». Гайд опирается в своей работе на документальный материал своего архива и на личные воспоминания.

После нескольких лет эмиграции, проведенных во Франции, он возвращается в Англию. После реставрации Стюартов Гайд получает титул графа Кларендона.

Однако вскоре он снова оказался на положении эмигранта, преследуемого английским правительством. Живя во Франции, Кларендон продолжает писать «Историю великого мятежа».

Непосредственное участие Гайда-Кларендона в политической борьбе 40—60-х годов XVII в. определило и самый характер его труда. В «Истории великого мятежа» отражено политическое мировоззрение отживших сил феодального общества, пытавшихся путем гражданской войны отстоять старый общественный порядок и политический строй феодально-абсолютистской монархии. «История великого мятежа» — это по существу весьма объемистый роялистский памфлет, проникнутый злобой против виновников «смуты» и гражданской войны. Английская революция— это, по Кларендону, результат «измены» вождей Долгого парламента, увлекших нацию на путь кровопролитной гражданской войны, которая привела к разрушению основ королевства, к казни «благочестивого короля». «Попущением божиим» и в результате «измены» вождей оппозиции, увлекших за собой большинство Долгого парламента, произошла смута, имевшая ужасные последствия для всего королевства. Провиденционализм — весьма характерная черта исторической концепции Кларендона, его понимания происхождения революции, которая произошла «попущением божиим». Тем не менее Кларендон мечет громы и молнии против непосредственных виновников и участников «великого мятежа», бичует Кромвеля — жестокого насильника и тирана, казнившего короля и поставившего себя на его место в качестве «идола воображаемой республики». Кларендон ставит в заслугу протектору лишь одно: подготовку пути к реставрации Карла II. «Благословенная, счастливая реставрация», положившая конец «смуте», также рассматривается Кларендоном в качестве «дивного акта провидения», в качестве «чуда».

Глубоко антиисторическая концепция Кларендона оказала весьма сильное влияние на последующую историографию — от Юма до консервативно мыслящих историков наших дней. Кларендон является основоположником консервативно-торийского направления в буржуазной историографии английской революции.

Однако, несмотря на это, «История мятежа и гражданских войн в Англии» Кларендона является важным источником по истории гражданской войны 40-х годов XVII в., республики, протектората и реставрации. В этой работе дается трактовка событий английской революции непосредственным ее участником, выступающим в роли апологета стюартовского абсолютизма. Кларендон является выразителем мировоззрения реакционных сил отживших классов феодального общества, которые оказывали отчаянное сопротивление буржуазной революции-40-х годов XVII в.

К сочинениям современников революции следует отнести и трактаты Джона Локка (John Locke, Two treatises of Government, L. 1690. Русский перевод: Д. Лот, О государстве, СПБ 1902) (1632—1704 гг.).

В своих «Двух трактатах о правительстве» Локк дает «философское обоснование» переворота 1688—1689 гг. Локк лишает всякого революционного содержания левеллерскую теорию народного договора 40-х годов XVII в., приспособляя ее к политическим условиям 1688—1689 гг. Если левеллеры в Commonwealth видели республику и предусматривали в «Народном договоре» в его подлинном, не извращенном грандами виде введение «поголовного» избирательного права, то Локк применяет термин Commonwealth к «идеальной», с его точки зрения, политической форме конституционной монархии, в основе которой лежал классовый компромисс — раздел политической власти и экономического влияния между дворянством и буржуазией, при полном пренебрежении к интересам «низов». Это и была та буржуазно-дворянская «демократия», из которой впоследствии, в XVIII в., в Англии развивалась «парламентская», конституционная монархия.[pagebreak]

Приспособив идеи политических уравнителей 40-х годов XVII в. к условиям классового компромисса, заключенного в 1689 г. между дворянством и буржуазией, Локк положил начало либерально-вигской концепции революции. Эта концепция, означавшая по существу фальсификацию революционных событий 40-х годов и замену их мифом о «славной» революции, оказалась в Англии весьма живучей и повлияла на развитие вигской историографии английской революции. В ней буржуазия нашла «идеальное» изображение удовлетворявших ее основ политического и общественного строя.

Впрочем, Локк допускал, что результаты возвеличиваемого им классового компромисса могут оказаться в решительном несоответствии и противоречии с принципом «общего блага», и предусматривал теоретически возможность новой революции, если таковая окажется необходимой.

Дальнейшие шаги в развитии теории классового компромисса были сделаны Д. Юмом (1711—1766 гг.) — философом-эмпириком и крупным буржуазным экономистом, одним из предшественников Адама Смита.

Юм был также автором 8-томной «Истории Англии», вышедшей в свет в 1776—1786 гг. (David Hume, The History of England from the invasion of Julius Caesar to the revolution of 1688, vol. 1—8, L. 1786. Восьмитомному изданию предпослана автобиография Юма «The life of D. Hume Esq. written by Himself». Двухтомное издание юмовской «History of Great Britain» вышло значительно ранее — в 1754—1757 гг.) — почти 100 лет спустя после «славной революции» 1688 г.

У Юма мы наблюдаем своеобразный синтез торийской и вигской концепции революции. В ряде оценок и суждений относительно «великого мятежа» и реставрации Юм следует за Кларендоном. Но одновременно Юм превозносит классовый компромисс 1689 г. как основу общественного порядка и конституционной монархии.

Чрезвычайно своеобразно отношение Юма — яркого представителя английского Просвещения («английского Вольтера», как его иногда называют) к политической и религиозной борьбе 40-х годов XVII в. Юм не верит в религиозность пуритан, подозревая их в сплошном лицемерии. Он не понимает существа тех религиозных противоречий, которые разделяли различные партии и течения английской буржуазной революции и придавали особую остроту политической и классовой борьбе 40-х годов XVII в. Изображая в кларендоновском духе «смуту» 40-х годов прошлого века, Юм обнаруживает крайний консерватизм своих политических взглядов. Он негодует на пресвитериан, стремившихся к ограничению прерогативы короны и превращению короля в «первого чиновника» королевства. Юм возмущается индепендентами, ставившими своей целью уничтожение монархии и аристократии. Еще больше возмущается он левеллерами, требовавшими «недостижимого» — полного равенства, не только политического, но и социального. В пылу полемики с ненавистными идеологу крупной буржуазии уравнителями Юм объединяет политических уравнителей — левеллеров с диггерами — истинными левеллерами, представителями примитивного крестьянского коммунизма. Равенство политических прав и тем более равенство социальное — равенство собственности, имущества — представляется Юму «чудовищной» идеей. Юм ненавидит всяческие «химеры» в области политики, независимо от того, являются ли их источником «теоретические, рассудочные принципы» или «религиозный экстаз и безумие». Юм выступает в качестве охранителя буржуазной собственности, имущественного и политического неравенства. Он апологет существующего общественного порядка, сложившегося вслед за буржуазной революцией.

Весьма выразительна характеристика положения Англии в 1649 г., которую дает Юм в главе, посвященной республике (David Hume, The history of England, vol. VII, The Commonwealth, с. IX, L. 1786, p. 155.). Юм заявляет себя сторонником авторитета в гражданских и церковных делах, которым привыкла управляться нация. Юм издевается над фантастичными проектами республики, которые каждый создавал на свой образец, рекомендуя их затем своим согражданам или даже навязывая их силою; возмущается подобными попытками, не основанными на «традиционном авторитете», и в области религии. Что касается левеллеров, то, настаивая на «равном распределении политических прав и собственности», эта партия, с точки зрения Юма, подрывала всякие основы подчинения и порядка. Милленарии, или «люди пятой монархии», требовали уничтожения всякой власти для того, чтобы уготовить путь наступлению царства Христова, близкое пришествие которого они ожидали.

Однако в отличие от Кларендона — защитника отживших классов феодального общества, Юм выступает в качестве идеолога новых общественных классов, пришедших к власти в результате буржуазной революции.

Весьма характерно, что, будучи скептиком в религиозных вопросах, Юм высоко расценивает социально-охранительные функции религии, рассматривая церковь в качестве одного из столпов, на которых зиждется человеческое общество, тогда как революция, уничтожая установленные формы религии и церковности, ведет общество к распаду и разложению. Новому буржуазному обществу, сложившемуся и окрепшему в Англии в результате буржуазной революции, требовалась своя религиозная санкция.

Охранительные идеи Юма были продолжены и доведены до «логического» конца Э. Берком в «Размышлениях о французской революции» (Е. Burke, Reflections on the Revolution in France and on the proceedings in certain societies in London relative to that event, L. 1790) (1790 г.). Берк (1729 — 1797 гг.) выступает ярым врагом и хулителем французской революции, напоминавшей ему английские события 40-х годов XVII в. и столь непохожей уже по своему началу на «славную революцию» 1689 г.

Застрельщик «крестового похода» против французской революции, Берк делает крайние выводы из политической философии английского просветителя Юма.

Берк развивает «философию неравенства», заявляя, что идея равенства политического, а особенно социального, является «абсурдом». Наоборот, «действительное неравенство» — неравенство неизбежное, в котором «предопределен» жить «трудолюбивый, покорный народ», объявляется Берком... законом всемирной истории.

Таковы были выводы из кальвинистского учения о «предопределении», сделанные автором «Размышлений о французской революции» (См. К. Маркс, Капитал, т. I, Госполитиздат, 1955, стр. 763, прим. 248. Недаром Маркс заклеймил Берка в качестве «разносчика гнусного политического лицемерия».) .

Идеал Берка — это «трудолюбивый и покорный народ», уважающий клир и англиканскую церковь. Управлять народом должна «умеренная и умная знать». А буржуа, подобные Берку, должны пользоваться благами «демократии», установленной «славной революцией», наживаться и богатеть, используя выгоды и преимущества свободной торговли. В законах торговли Берк видит законы природы, а следовательно, «самого бога».

Немудрено, что Берк выступает в качестве настоящего апологета и панегириста «славной революции». Повторяя Юма, Берк произносит «беспощадный» приговор произведениям английской политической мысли революционного периода 40—50-х годов XVII в. Совершенно противоположное мнение у Берка о «Декларации о правах» 1689 г., которая является, по Берку, «краеугольным камнем» английской конституции, установленной на вечные времена и гарантирующей прочность, незыблемость установленного буржуазного общественного порядка. История уже закончилась для ординарных английских буржуа, ярким представителем «исторического» мировоззрения которых был Э. Берк и его реакционная социальная философия.

С конца XVIII в.— начала XIX в. начинается новый этап в буржуазной историографии английской революции XVII в.

В. Годвин (1756—1836 гг.) — автор книги об английской республике 1649 г. (W. Godwin, History of the Commonwealth of England from its commencement to the restoration of Charles II, vol. 1—4» L. 1824—1828. См. статью проф. H. И. Кареева «Вильям Годвин и его «Политическая справедливость»». «Ученые записки РАНИОН», т. 3, М. 1929.) продолжает социально-утопическую традицию в историографии английской революции 40-х годов XVII в. Однако в отличие от Гаррингтона, идеолога дворянства, автор «Опыта о политической справедливости» (1793 г.) проникнут идеями политического радикализма и социального уравнительства.

Республика 1649 г. представляется Годвину совершенно необычной, исключительной страницей не только в истории Англии XVI—XVII вв,, но и в истории всего человечества. Годвин рассматривает и расценивает события 40-х годов XVII в. и историю республики 1649 г. под углом зрения принципов «разума», «справедливости», «общего блага» и «естественных прав человека». «Люди республики» и их деятельность вызывают восхищение Годвина. Это как бы особая порода людей — предшественников будущих мудрецов, освободителей человечества. «Люди республики» отличались, по Годвину, исключительной широтой ума, свободомыслием. Их постигла тяжелая неудача. Англия оказалась не подготовленной к республиканской форме правления. Однако трагический конец английской республики 1649 г. не уменьшает, по мнению Годвина, исключительного интереса и значения замечательных событий 40—50-х годов XVII в. «Людям республики», по мнению Годвина, не хватало исторического чутья (как не хватало его и самому Годвину!). Они склонны были к чересчур прямолинейному образу действий. Они не владели настоящей тактикой революционной борьбы. И все же Годвин не только ставит их чрезвычайно высоко, но и выражает свое убеждение в том, что конечная победа «разума» и «справедливости» неизбежно наступит в будущем. Но, подобно английскому утописту 40—50-х годов XVII в. Уинстенли, Годвин полагал, что эта победа наступит в результате не революционной борьбы, а морального совершенствования и общего «просветления» рода человеческого.

Годвин чрезмерно идеализирует республику 1649 г. И все же необходимо признать, что книга Годвина, посвященная истории республики, способствовала установлению более правильного, более исторического отношения к событиям буржуазной революции в Англии XVII в.

В конце 20-х годов XIX в. вышла в свет книга Генри Галлама (1777—1859 гг.) «Конституционная история Англии» (Н. Hallam, Constitutional History of England from the accession of Henry VII to the death of George II, vol. 1—6, 1 ed., L. 1827).

Галлам целиком воспроизводит точку зрения Локка на славную, чудесную, идеальную революцию, произведенную в 1688—1689 гг. мирным путем, с соблюдением всех «законных» формальностей и изменившую «дух», а не политическую форму монархии. Однако в отличие от Локка, еще допускавшего возможность нового государственного переворота в том случае, если установленный в 1689 г. политический строй окажется не соответствующим принципам «общего блага», Галлам решительно отвергает возможность какой-либо новой революции в будущем. «Славная революция» была произведена при совершенно исключительных обстоятельствах. То, что она удалась, отнюдь не может служить доводом в пользу каких-либо новых революционных попыток в будущем, в которых могут принять участие народные массы. Не отрицая в принципе законности сопротивления королевской власти в том случае, если последняя посягает на свободу и конституцию, Галлам практически считает такое сопротивление недопустимым. Как бы предвосхищая последующее отношение «либеральных» историков к событиям революции 1848 г., Галлам больше всего боится участия «черни» в революционной борьбе. Это, по его мнению, для буржуазии страшнее, чем нарушение короной «основ конституции». [pagebreak] [pagebreak]

Ранке интересуется преимущественно политической и религиозной историей английской революции и особенно подробно изучает дипломатическую историю, внешнюю политику периода республики и протектората. Такое направление работы Ранке отнюдь не случайно: прусского историографа, писавшего об английской революции XVII в. в 60-е годы XIX в., когда решался вопрос о том, каким путем пойдет воссоединение Германии (а сам Ранке был, как известно, сторонник «прусского пути», пути объединения «железом и кровью»), интересует в первую очередь проблема объединения Англии, Ирландии и Шотландии в одно политическое целое, проблема военной и политической «мощи» и «перерастания» английской политики в великобританскую.

Таким образом, заявляя на словах о «независимости» истории от политики, Ранке по существу подходил к изучению английской революции под углом зрения современных ему задач и проблем германской, точнее прусской, политики.

Ранке интересуется специфическими чертами и особенностями английской революции XVII в., которую он стремится понять прежде всего в ее «политически-религиозной целостности» и «своеобразии».

Представителем исторического «объективизма» в духе Ранке на английской почве является С. Р. Гардинер, автор многотомных трудов по истории Англии первых Стюартов, «пуританской» революции, республики и протектората ( S. R. Gardiner, History of England from the accession of James I to the outbreak of the Civil war, 1603—1642, vol. 1—10, L. 1894—1896; 5. R. Gardiner, History of the Commonwealth and Protectorate (1649— 1656), vol. 1—3, L. 1894—1901.). Желая доказать свое «беспристрастие» и «объективизм», Гардинер в одной из работ по истории английской революции ставит следующий вопрос: имеет ли историческая наука практическое значение для современной политики? Является ли история «политикой прошлого» и может ли «историк» судить с достаточным основанием о политике современной? Ответ на этот вопрос дается в духе Ранке, которого Гардинер объявляет «отцом современного исторического исследования».

Английская революция 40—50-х годов XVII в. интересует Гардинера, как и Ранке, в ее политическом и религиозном «своеобразии». Это прежде всего «пуританская», а отнюдь не буржуазная революция. При этом пуританизм рассматривается Гардинером (подобно Ранке!) не только в качестве одного из проявлений религиозного «индивидуализма», но и в качестве источника национальной силы и мощи Англии.

Занимаясь главным образом политической историей царствования двух первых Стюартов, Гардинер ставит вопрос о виновниках гражданской войны и решает его в духе Кларендона: виновниками был Долгий парламент и его вожди, а не Карл и отжившие классы, пытавшиеся с оружием в руках, силою отстоять старый общественный и политический строй. Сама гражданская война носила в Англии, по мнению Гардинера, своеобразный характер: она была связана с обострением религиозных и политических противоречий и отнюдь не выродилась в «войну классов», подобную «смутам» французской революции. «Религиозная трещина», разделявшая Англию, не совпадала, по мнению Гардинера, с «трещиной социальной».

Гардинер, изучая «пуританскую» революцию 40-х годов XVII в., твердо усвоил себе один «урок» и дает совет современным английским «политикам»: «элементы национальной жизни» никогда впредь не должны вступать «в жестокую насильственную коллизию друг с другом»... Гардинер является принципиальным противником любой революции в будущем: «славная революция» 1689 г. именно тем и хороша, по Гардинеру, что она «положила конец» революции.

Являясь одним из представителей «исторического объективизма», Гардинер чрезвычайно отрицательно относился к привнесению классовой точки зрения в объяснение английской истории XVII в.

Крайне враждебно относится Гардинер и к демократическим течениям революции. Особенно обрушивается он на «политических фанатиков» — левеллеров, выдвинувших программу «сокрушительных реформ», которые угрожали обычаям и интересам людей, принадлежавших к «влиятельным классам». Однако, отрицая возможность «привнесения» классовой точки зрения в истолкование событий английской революции, Гардинер сам становится на классовую точку зрения, как только речь заходит об интересах господствующих классов. Лильберн, опиравшийся на «политических фанатиков» и «мятежные элементы армии», представляется ему «наиболее крайним из революционеров», тем более опасным, что он пользовался огромным влиянием на толпу. «Народный договор» — это, по Гардинеру, «праздная мечта немногих фанатиков».

Особые похвалы расточает Гардинер по адресу переворота 1689 г., положившего «конец революции», сохранившего «традиционный авторитет короны» и палаты лордов, обеспечившего прочность монархии, ее устойчивость в условиях дальнейшего политического развития страны. «Славная революция» и «Декларация о правах» вызывают особые похвалы Гардинера за «умеренность политической мысли» и «дух компромисса», который побуждает палату общин законодательствовать с сознанием своей «ответственности» и призывает палату лордов к «благоразумию».

Таковы уроки «политической мудрости», усвоенные Гардинером в результате изучения «пуританской» революции и переворота 1689 г.

Монументальный по своим размерам труд Гардинера об английской революции был продолжен его учеником Ферсом (C. H. Firth, The last years of the Protectorate, 1656—1658, vol. 1—2, L. 1909.). Расширение круга источников (в особенности находка и публикация Ферсом такого важного источника, как архив Кларка) является большой заслугой Гардинера и его школы. Главное достоинство работ Гардинера Ч. Ферс видит в том, что в силу будто бы присущей ему «объективности» Гардинер сумел соединить две различные «концепции» буржуазной революции: либерально-вигскую и консервативно-торийскую. Подводя итоги тому, что было сделано в буржуазной историографии, начиная с первых попыток связного исторического изложения событий «великого мятежа» и гражданской войны, Ферс приходит к выводу, что успехи источниковедения революции 40-х годов XVII в. имели не только положительные, но и отрицательные последствия.

«Непрерывное появление новых и новых материалов» приводит, по Ферсу, к крушению ряда построений, основанных на источниках, на обработку которых историками было затрачено немало труда. Исключение из этого наблюдения Ферс делает лишь для построений Гардинера.

Глубже вопрос о причинах кризиса «двухпартийной» историографии буржуазной революции XVII в. Ферсом не ставится. Он ограничивается лишь констатированием факта крушения построений ряда либеральных и консервативных историков, над которыми «не мешало бы призадуматься» буржуазным ученым.

Остановимся на работах двух русских дореволюционных исследователей английской буржуазной революции XVII в.— М. М. Ковалевском и А. Н. Савине. Оба эти исследователя в своих воззрениях на основные проблемы английской революции XVII в. стояли много выше, чем современные им корифеи буржуазной историографии Запада, к трудам которых Ковалевский и Савин относились весьма критически.

М. М. Ковалевский (1851—1916 гг.) в своей работе «От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму» (М. 1906), явно навеянной событиями русской революции 1905 г., уделяет много внимания анализу общественных движений в Англии в период республики и, в частности, движению диггеров, анализу их «коммунистической доктрины». Ковалевский весьма решительно полемизирует с Гардинером и его концепцией «пуританской революции»: «Новейший историк английской революции Гардинер отказывает ей вполне в социальном характере и проводит тот взгляд, что в это время в Англии были поставлены на очередь одни религиозные и политические вопросы» (Максим Ковалевский, От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму, т. II, М. 1906, стр. 351 и сл.; см. Е. Косминский, Роль русских историков в разработке истории Англии, «Исторический журнал» № 10—11, 1941 г). В истории Англии Ковалевского интересуют в первую очередь «феодальный порядок землевладения» и «зародышевые формы приходящего ему на смену капиталистического хозяйства». Английская революция 1648 г. рассматривается Ковалевским в качестве поворотного пункта не только в политической, но и в социальной жизни страны. Его интересуют «решительный разрыв со средневековым хозяйственным строем», огораживания общинных полей, осушка и дренирование болот, вопросы сельскохозяйственной техники.

Много внимания Ковалевский уделяет поставленному Марксом вопросу об отмене рыцарского держания и об односторонней отмене связанных с ним повинностей, ускорившей обезземеление крестьянства в Англии. Еще до выхода в свет книги Беренса (L. Berens, The digger movement in days of the Commonwealth a revealed in writing of Gerard Winstanley.., L. 1906) М. Ковалевский внимательно изучал политические памфлеты Уинстенли, подчеркивая большую оригинальность его идей.

Однако М. Ковалевский все же не понял основного вопроса революции — аграрного вопроса. Трактуя копигольд как аренду, он не сумел объяснить ни рождения крестьянской формы парцеллярной собственности, развивавшейся под покровом феодального права, ни всей глубины того насилия (узурпации), которое было совершено над английским крестьянством односторонней отменой феодального держания.

Другой русский историк — А. Н. Савин (1873—1923) в «Обзоре литературы», предпосланном «Лекциям по истории английской революции» (Этот курс А. Н. Савин читал в 1907—1908 и 1908—1910 гг. Напечатан посмертным изданием под ред. Е. А. Косминского в 1924 г., 2-е издание вышло в 1937 г.) также произносит суровый приговор над трудами английских историков, весьма односторонне освещавших английскую революцию и оставлявших без внимания ряд важнейших проблем и вопросов, без постановки и разрешения которых нельзя было научно объяснить и понять английскую революцию. Савин говорит о том, как систематически обходился этими историками вопрос о крестьянстве и городских низах — о «простом трудовом человеке» и «демократических элементах общества».

«Батрак, подмастерье, бродяга, даже йомен и мастер,— пишет Савин,— все еще редко показываются на страницах общих и даже специальных работ. Все еще недостаточное внимание привлекает к себе общинное поле, огороженная ферма, нарушающая целость общинного уклада, придорожный кабак, где собирается в сумерках подозрительный люд, скромный дом городского мастера с еще более скромными пристройками для учеников, лавка скупщика, раздающего работу этим мастерам, просторный сарай молодой мануфактуры, лондонский док, стягивающий к себе все лишнее, что вырабатывается в смятенной стране». Несомненно, автор «Капитала» оказал влияние на построение Савина, однако использовать до конца все богатство идей этого гениального труда Савин не сумел, оставаясь в методологическом отношении все еще далеким от марксизма. В своем собственном труде преимущественное внимание уделяет судьбам английского государства и церкви, политической и религиозной истории, а не «низам» и не роли крестьянства в буржуазной революции XVII в. Савин предпринял попытку изучить историю английского крестьянства в XVII в., начав исследование почти не изученных английскими историками манориальных описей и ренталей XVII в. Смерть А. Н. Савина в 1923 г. прервала эту работу в самом начале. И все же в своих предварительных этюдах по истории нескольких маноров ему удалось отметить факты расслоения крестьянства, возникновение на развалинах общинных порядков среднего и крупного крестьянства, борьбу между малоземельными крестьянами и богатыми, кулацкими элементами.

Касаясь важного вопроса об идеологических сдвигах, связанных с английской революцией XVII в., Савин пишет: «Английский рационализм, эмпиризм, деизм конца

XVII в. и первой половины XVIII в. тесно связаны с религиозным и политическим переворотом середины XVII в. Здесь же лежит источник европейского Просвещения

XVIII в., ибо французские просветители дали мало нового, оригинального и больше популяризировали то, что нашли у англичан».

В целом приходится отметить, что Ковалевский и Савин были гораздо ближе к научной постановке ряда важных проблем английской буржуазной революции, чем корифеи буржуазной историографии Запада — Гардинер, Ферс и др.

Хотя симпатии Савина были явно на стороне Кромвеля и Айртона — «блюстителей» общественного порядка, он все же понял, что «живая жизнь била ключом» в Совете армии в Петни, а не в стенах Долгого парламента. Ожесточенные споры в Петни между левеллерами и индепендентами представлялись ему едва ли не самым интересным из всего того, что мы знаем о событиях 40-х годов XVII в.