В советской историографии по истории средневековой Англии, которая при оценке социальной роли парламента исходит из марксистско-ленинского учения о надстройке и базисе и о классовой природе государства, это учреждение рассматривается как часть политической надстройки английского феодального общества. Так, академик Е. А. Косминский видит в нем результат компромисса между различными группировками класса феодалов, состоявшегося при участии городской верхушки. Органом господствующего класса считает парламент и прогрессивный английский историк А. Мортон. Однако и Косминский, и тем более Мортон затрагивают интересующий нас вопрос лишь мимоходом, не занимаясь им специально. Настоящая глава посвящена исследованию данной проблемы. Источники, которыми мы располагаем для этой цели для конца XIII — начала XIV в., в основном те же, которыми мы пользовались для анализа политических функций парламента. К ним добавляются документы, связанные с парламентским обложением: королевские распоряжения о порядке сбора очередных налогов — formae taxatiae — и о назначении сборщиков этих налогов. Ввиду лаконичности и фрагментарности парламентских документов этого периода мы фактически лишены возможности сколько-нибудь подробно показать социальные тенденции деятельности парламента во всех ее многочисленных аспектах. Источники, которыми мы располагаем, позволяют составить более или менее ясное представление об этих тенденциях лишь в области наиболее важных специфических функций парламентской деятельности — в области финансов, в вопросах, связанных с обсуждением групповых и парламентских петиций, и лишь отчасти в области парламентского законодательства.

Начнем с первого вопроса. Участие крупных феодалов — прелатов и баронов, заседавших в парламенте, в разрешении налогов на движимость совершенно бесспорно. Даже до возникновения парламента, еще при Генрихе III, почти все налоги на движимость собирались лишь после формального разрешения Великого совета (magnum consilium), который при этом давал согласие на новый налог не только за себя, но и за всех прочих жителей королевства, хотя ни вилланы, ни даже рыцари и представители городов не участвовали в этих обсуждениях. Понятно, что и при Эдуарде I прелаты и бароны активно осуществляли этот контроль, в некоторых случаях выступая так же, как совет магнатов, независимый от парламента (так было, например, в 1288, а также 1294 и в 1302 гг. при разрешении aid pour fille rmrier). В буржуазной историографии даже существует мнение, что «правом» разрешения налогов вплоть до начала XIV в. пользовались только прелаты и бароны как непосредственные держатели короны, тогда как рыцарство и свободные держатели, не говоря уже о горожанах, были лишены этого «права». Ближайшее рассмотрение фактов показывает, однако, ошибочность этого взгляда в отношении рыцарей графств, которые уже в конце XIII в. играли довольно существенную роль в деле разрешения налогов. После гражданской войны 1258—1267 гг. и правления Симона де Монфора, когда, как мы видели, впервые проявилась самостоятельная политическая активность мелких феодалов-рыцарей, стало очевидно, что невозможно обеспечить регулярный и беспрепятственный сбор налогов, если они не будут санкционированы не только баронами и прелатами, но и рыцарями графств. Поэтому, Эдуард I обычно старался заручиться согласием рыцарей графств на каждый новый налог на движимость. Во всех 9 случаях, когда парламент давал согласие на такие налоги, рыцари графств участвовали в решении этого вопроса. На это указывают и тексты приказов о сборе разрешенных налогов, которые направлялись обычно в графства после роспуска парламента. Так, в приказе от 1283 г. после парламента в Нортгемптоне мы читаем: «Ввиду того, что недавно вы, через четырех рыцарей, присланных от имени общины указанного графства в Нортгемптон, любезно разрешили нам собрать вспомоществование по случаю нашей теперешней войны с Уэльсом...» и т. д. Ссылки на согласие рыцарей графств имеются в подобных приказах от 14 октября 1297 г., 4 декабря 1294 г., 16 декабря 1296 г., 30 июня 1297 г. и 22 июня 1306 г. Тщательное перечисление в вышеприведенных приказах всех тех общественных групп, представители которых дали разрешение на сбор налога, показывает, что согласие каждой из них, и в том числе рыцарства, рассматривалось королем и его должностными лицами как важная гарантия благополучного сбора субсидии, а следовательно, как необходимая законная санкция. Еще более убеждают в этом те события, которые разыгрались в Лондоне летом кризисного 1297 г. Мы уже останавливались на этих событиях в главе о политической борьбе XIII в. Напомним, что когда в июне 1297 г. парламент, на котором присутствовали бароны и рыцари, отказался санкционировать сбор и бароны демонстративно покинули Вестминстер, Эдуард I не решился собрать налог без разрешения, хотя деньги нужны были ему до зарезу. Для того чтобы придать видимость законности этому побору, он наспех собрал в своих покоях в Вестминстере весьма неопределенное по составу сборище, которое хронист Матвей Вестминстерский называет «народом» или «толпой» (plebs) и которое ничего общего не имело с регулярным парламентом. Это собрание и разрешило королю собрать 1/8. Такая апелляция к случайному сборищу со стороны короля, который никогда не останавливался ни перед какими насилиями и вымогательствами по отношению ко всем слоям населения для осуществления своих агрессивных планов, свидетельствует о том, что для успешного и беспрепятственного сбора налога Эдуард I считал необходимым официальную санкцию хоть какого-нибудь собрания. В то же время он, очевидно, считал возможным обойтись в этом случае без согласия баронов и ограничиться разрешением фиктивного представительного собрания. И в других случаях — осень 1297 г., в 1300 и 1301 гг.— рыцари графств играли наряду с баронами активную роль в разрешении субсидий. Наконец, активная роль рыцарей графств в разрешении налогов косвенно подтверждается и данными «Modus tenendi parliamentum». В разделе этого трактата «О вспомоществовании королю» автор пишет: «И пусть будет известно, что если должно быть разрешено такого рода вспомоществование, то следует, чтобы все пэры парламента дали на это свое согласие, и два рыцаря, которые явились в парламент от графств, имеют больший голос в парламенте в деле согласия или возражения на субсидию, чем самый могущественный граф Англии». Правда, как мы уже упоминали, трактат этот был написан в 20-х гг. XIV в. и отражает более поздние порядки и взгляды на парламент. Но если уже через 20—25 лет после смерти Эдуарда I автор трактата, как о само собой понятном деле, упоминает о ведущей роли представителей графств в разрешении субсидий, то мы вправе считать, что в интересующую нас эпоху они по крайней мере были равноправны в этом вопросе с прелатами и баронами. Однако участие рыцарей графств в разрешении налогов далеко еще не означало, что над королем в финансовых вопросах осуществлялся контроль со стороны «народа» или «нации», как утверждали историки буржуазно-либерального направления и утверждают их современные последователи. Прежде всего от участия в разрешении налогов были, конечно, совершенно устранены те широкие слои населения, которые не были представлены в английском парламенте,— массы крепостного крестьянства, подавляющее большинство свободного крестьянства и низшие слои городского населения. А между тем именно эта часть английского общества составляла подлинный народ, массу производителей, трудом которых жили эксплуататоры деревни и города и стоявшее на страже их интересов феодальное государство. Они, и прежде всего многочисленное английское крестьянство, составляли основные кадры налогоплательщиков, на которые падала главная тяжесть государственных налогов. Парламент, состоявший в основном из классовых врагов крестьянства, совместно с главой феодального эксплуататорского государства — королем — решал, таким образом, один из важнейших вопросов крестьянского существования, совершенно не считаясь с его интересами. Но согласие парламента, и в частности рыцарей графств, на налогообложение никак не означало и «согласие» горожан, представленных в нем. Городские представители были далеко не равноправны с баронами и рыцарями в деле разрешения налогов. Хотя городское сословие и особенно его средние и низшие слои на протяжении всего XIII в. выступали как активные и преданные союзники рыцарства в его борьбе против финансовых вымогательств и административных злоупотреблений короны и магнатов, они получили гораздо меньше, чем рыцарство, в результате одержанной совместными усилиями победы. Мы уже отмечали, что вплоть до 1297 г. они приглашались в парламент менее регулярно, чем представители графств, и долгое время как бы не считались обязательной составной частью представительных парламентов. Точно так же и в деле налогообложения Эдуард I часто старался по возможности обойти их согласие или заменить общее согласие городских представителей в парламенте согласием отдельных городов. Это неравноправное подчиненное положение городских представителей в парламенте и, в частности, в решении важнейшего для них вопроса о налогах отражало подчиненное неравноправное положение городского сословия в феодальной Англии по сравнению с различными группами господствующего феодального класса. Как мы уже имели случай убедиться, городское сословие рассматривалось и королем, и магнатами, а отчасти и рыцарством прежде всего как объект финансовых вымогательств. Интересы городов защищались феодальным государством лишь постольку, поскольку ему было выгодно обеспечить их дальнейшее экономическое процветание и оградить их от чрезмерного произвола королевских и сеньориальных чиновников. Поэтому в минуты, острой финансовой нужды Эдуард I не всегда считал нужным испрашивать у них разрешение на поборы, а бароны и рыцари никогда не были особенно склонны поддерживать горожан в этом вопросе против короля, так как чем больше давали города, тем меньше должны были платить они сами. Неравноправное положение городского сословия в деле разрешения налогов проявлялось уже в том, что наиболее ненавистный и тяжелый для городов налог — талья — оставался, как мы показали, в сфере произвольного налогообложения. Уже это одно позволяло королю чувствовать себя более независимым по отношению к городам и в случае необходимости обходиться без городского представительства в парламенте. Подчиненное положение городов в парламенте сказывалось и в том, что даже налоги на движимое имущество далеко не всегда получали санкцию городских представителей в парламенте. Такая санкция была получена только в 1283, 1295, 1296, 1301 и 1306 гг., когда городские представители, приглашенные в парламент и решавшие вопрос о субсидии одновременно с другими его участниками, дали свое официальное согласие на нее. В остальных случаях — на осеннем парламенте 1275, 1290, 1294 и 1297 гг.—налоги на движимость были разрешены парламентом без участия городских представителей.

Трудно точно сказать, распространялись ли на города субсидии 1275 и 1290 гг. (в обоих случаях 1/15), утвержденные парламентами при отсутствии городских представителей. Приказы сборщикам налогов, направленные по этому поводу в графства, говорят только о налоге со всех движимых имуществ, не выделяя, как обычно, городское население. Возможно, что городское население не подлежало этим налогам, если судить по тому, что был установлен единый процент обложения, тогда как обычно города облагались тяжелее. Впрочем, это только предположение, из которого отнюдь нельзя выводить общее правило, что налоги, не разрешенные городскими представителями, не распространялись на города. Напротив, два следующих случая — 1294 и 1297 гг. показывают как раз обратное. Ноябрьский парламент 1294 г., на котором отсутствовали представители городов, разрешил королю субсидию в размере 1/10 движимых имуществ, как сообщают «открытые письма» (letter patent), отправленные от имени короля в графства. В этих письмах упоминается о разрешении субсидии, но ничего не говорится специально о разрешении городов. Это же подтверждается хроникой Коттона, где, однако, также ничего не говорится о субсидии с доменов и городов. Между тем два других хроникера — Ришанжер и Лангетофт, сведения которых обычно довольно достоверны, утверждают, что королю была уступлена не только 1/10 со всех светских владений, но 1/6 с городов и бургов и 1/2 от движимости духовенства. Духовенство дало свое согласие на конвокации, происходившей в августе 1294 г., бароны и рыцари — на парламенте. Что касается 1/6, то согласие на нее было получено, очевидно, путем частных переговоров с отдельными городами. Это видно из письма, которое Эдуард I направил из Вустера 25 ноября, через 11 дней после открытия парламента, «своим возлюбленным и верным гражданам и всей общине своего города Лондона». В этом письме король благодарит лондонцев за разрешение собрать субсидию и обещает в благодарность «за верность и сердечное отношение, проявленное ими в столь тяжких для него обстоятельствах, помогать им во всех делах, которые будут представлены на его усмотрение и которые он сочтет соответствующими их интересам». Столь необычное для Эдуарда I изъявление благодарности свидетельствует на наш взгляд о том, что субсидия была разрешена ему по специальной договоренности с Лондоном и, вероятно, с другими городами. По каким-то, неизвестным нам, причинам король предпочел такой способ обложения обсуждению субсидии на парламенте с представителями городов. Таким же образом поступил Эдуард I и в 1297 г., когда ему понадобилось собрать с городов сначала 1/5, а затем 1/9, не санкционированную городскими представителями в парламенте. Как мы отмечали выше, сбор 1/5 в июле 1297 г. был разрешен ему каким-то случайным собранием, на котором не было регулярного представительства от городов. Тем не менее через две недели Эдуард I разослал в графства письма с сообщением, что все миряне, живущие вне бургов, городов и доменов, уступили ему 1/5, а жители бургов, городов и доменов — 1/5. Так как на сборище, где была получена фикция парламентского согласия на 1/8, не было и речи об 1/5, то очевидно, что он или просто выдумал согласие городов на субсидию, или договорился о сборе 1/5 с отдельными городами. Вернее, очевидно, первое, ибо, как показали дальнейшие события, ему так и не удалось собрать ни 1/5, ни 1/8 из-за упорного сопротивления всех слоев населения, не желавших признать законность этого по сути произвольного побора. После подтверждения хартии на парламенте 10 октября 1297 г. собравшиеся там бароны, прелаты и рыцари, наконец, разрешили королю долгожданный налог — 1/9 движимых имуществ. Представителей городов на этом парламенте также не было, и, как сообщает королевское письмо от 14 октября 1297 г., адресованное жителям графств, этот налог распространялся только на жителей сельских местностей, расположенных вне королевских доменов. Однако принц Эдуард поспешил распространить налог и на города, воспользовавшись для этого откровенно жульническим маневром. Он добился, вероятно путем угроз, согласия на налог у лондонцев, а затем на этом основании предписал соответственно обложить и все остальные города. На полях вышеупомянутого письма от 14 октября 1297 г. имеется заметка, которая открывает эту несложную махинацию: «После того, как граждане (cives) и вся община города Лондона,— говорится там,— уступили нам 1/9 часть своего движимого имущества, нашим советом постановлено, как указано ниже, чтобы сборщики налогов в каждом графстве Англии обложили бы и собрали бы 1/9 деньгу в каждом самоуправляющемся городе и бурге и в королевских доменах таким же образом, как и субсидию, ранее уступленную нам с общего согласия». Это распоряжение проливает свет и на рассмотренные нами аналогичные обстоятельства 1294 г. и июля 1297 г., когда согласие Лондона или нескольких наиболее крупных городов использовалось для обложения всех городов вообще. Игнорируя по существу городское представительство во всех этих случаях, Эдуард I тем не менее настойчиво стремился каждый раз сослаться на согласие хотя бы Лондона, чтобы придать некоторую видимость законности своим действиям. Это наглядно свидетельствует о том, что и обложение городов уже также становилось на путь подчинения парламентскому контролю. Переход к парламентскому обложению городов был, в конечном итоге, неизбежен. Как справедливо заметил К. Маркс, «представительство горожан в парламенте было особенно важно потому, что с ростом своего богатства они становились все более важным элементом налогоплательщиков». Однако все приведенные выше факты показывают, что роль городских представителей в парламенте в деле разрешения налогов в конце XIII в. была далеко не так определенна и постоянна, как роль магнатов и рыцарства. Горожане стояли на более низкой ступени общественной лестницы и в некоторых отношениях противостояли господствующему классу феодалов, который эксплуатировал их экономические ресурсы и не спешил предоставить им решающий голос в финансовых вопросах. Понадобилось еще несколько десятилетий, чтобы согласие городских представителей на новые налоги стало бы таким же обязательным, как согласие баронов, прелатов и рыцарей. Известным показателем неполноценности, ограниченности финансовых полномочий городских представителей в парламенте является их фактическое недопущение в этот период к контролю за экспортными и импортными таможенными пошлинами. Хотя в этом контроле в XIII—XIV вв. были так или иначе заинтересованы все представленные в парламенте слои населения, однако, несомненно, больше всего этот спорный вопрос затрагивал интересы горожан, поскольку непосредственными плательщиками этих пошлин оказывались английские купцы (наряду с иностранными), представлявшие города в парламенте. Но от произвольного повышения пошлин страдали и другие слои городского населения, как вследствие неизбежно связанного с ним повышения цен на импортные товары, в том числе на некоторые виды сырья, так и вследствие понижения цен на сельскохозяйственные продукты, в частности, на шерсть и кожу, которое снижало покупательную способность деревни и тем самым затрудняло сбыт для городского ремесла. Устраняя парламент и в том числе участвовавших в нем городских представителей от контроля над пошлинами, корона тем самым ущемляла весьма важные материальные интересы всей массы городского населения. Итак, на основании всего вышеизложенного мы можем констатировать далеко не равное участие различных составных элементов парламента в отправлении его финансовых полномочий. Согласие феодальной аристократии и рыцарства было обязательным условием взимания налогов на движимость. Но городские представители, хотя иногда и санкционировали эти налоги, во многих случаях устранялись от решения этих вопросов. Городское обложение до 1297 г. не было полностью освобождено от произвола короля. Что же касается тех слоев населения страны, которые не были представлены в парламенте,— крепостного и большинства свободного крестьянства и низших слоев городского населения,— то они по-прежнему были лишены какого бы то ни было участия в деле разрешения налогов на движимость, которые сохраняли для них свой произвольный характер. Теперь перейдем к рассмотрению второго вопроса, связанного с финансовыми полномочиями парламента. Изменило ли наличие парламента количество, размеры и организацию государственного обложения? Мы отмечали, что парламентское обложение не только не сократило размеры налогов, но даже значительно их повысило. Правда, в последней трети XIII в. общее количество взимавшихся правительством налогов сократилось по сравнению с более ранним периодом. До 1272 г. налоги разных типов взимались примерно раз в полтора — один год, а после 1272 г. — раз в три года. Однако значительно возрастали размеры налогов при каждом очередном обложении, так как сокращение общего количества налогов сопровождалось учащением и увеличением размеров налогов на движимость.

Нам предстоит теперь выяснить, как это общее увеличение налогов в период возникновения парламента затрагивало интересы различных слоев населения, для кого из них оно было менее, для кого более обременительным. К сожалению, на материале наших источников, в котором почти полностью отсутствуют данные налоговых списков изучаемого периода, мы лишены возможности дать сколько-нибудь точную картину роста обложения различных социальных слоев феодальной Англии. Однако в нашем распоряжении имеются некоторые косвенные данные, по которым мы попробуем сделать все же кое-какие выводы по интересующему нас вопросу. Начнем с крестьянства — класса основных производителей. Посмотрим, в какую сторону повлияло возникновение парламента на его обложение. Едва ли можно сомневаться в том, что упорядочение и более регулярные сборы налогов на движимость в связи с возникновением парламента не сократили, а скорее увеличили долю крестьянства в государственном обложении. Теперь регулярному обложению в пользу государства подлежали все, а не только земледельческие доходы крестьянства. Если учесть при этом, что в течение последней трети XIII в. время от времени практиковались еще сборы тальи и щитовых денег, частично тоже падавшие на крестьянство, и сохранялись все местные платежи в пользу государства, о которых говорилось выше, то становится совершенно очевидным, что доля крестьянства в государственном обложении значительно повысилась. При этом общее увеличение государственных налогов ложилось на крестьянство значительно более тяжелым бременем, чем на представителей господствующего класса. Дело в том, что парламент не только не сократил объектов обложения движимости в крестьянском хозяйстве, но, напротив, расширил их по сравнению с допарламентскими налогами на движимость. Королевские приказы о сборе налогов, посылавшиеся в графства до возникновения парламента, свидетельствуют о том, что в этот период из оценки исключалась часть движимости вилланов, как и свободных крестьян. Так, при сборе 1/15 1225 г. из оценки вилланского имущества исключалось, согласно королевскому приказу, «оружие, относительно которого они принесли присягу, их инструменты (utensilia), мясо, рыба и напитки, не предназначенные на продажу (quae non sunt ad vendendum), а также сено и корм для скота, если они не для продажи». Что касается свободных крестьян, то они в льготах по налогообложению приравнивались к рыцарям и клирикам. Из оценки их имущества исключались, согласно тому же приказу 1225 г., верховые, упряжные и вьючные лошади, всякое вооружение, драгоценности, сосуды, инструменты, содержимое винного погреба и мясной кладовой (lardariis, cellariis) и сено, а также и зерно, закупленное для снабжения замков. В приказе о сборе 1/30 1237 г. также оговорено, что из оценки имущества всех налогоплательщиков исключается золото и серебро, верховые лошади, вьючные животные, породистые кони, пригодные для сражений, и простые лошади, оружие, инструменты и кубки. Облагались налогом, как уже отмечалось выше, только «зерно, плуги, овцы, коровы, свиньи, упряжные лошади для плуговой запряжки и прочий скот и добро». Последнее упоминание о льготах по налогообложению для крестьян мы находим в приказе о сборе 1/30 1283 г., где говорится, что из оценки имущества «всех добрых людей королевства, кроме горожан и купцов (as prodes hommes del reume ke ne sunt burges ne marchans), исключаются драгоценности, верховые лошади, постельные принадлежности, одежда, посуда, инструменты, яйца, каплуны, куры, хлеб, вино, пиво и все виды пищи, как уже приготовленной, так и в запасах». Однако эта последняя льгота, по-видимому, уже не распространялась на вилланов, а только на свободных крестьян, так как по обычной терминологии XIII века определение «prodes hommes» едва ли могло относиться к крепостному крестьянству. В последующих дошедших до нас приказах и инструкциях о сборе налогов на движимость ни вилланы, ни свободные крестьяне не фигурируют в числе лиц, пользовавшихся какими-либо льготами при обложении движимости. Это заставляет думать, что имущество свободных и крепостных крестьян после 1283 г. подлежало полной оценке в противоположность феодалам всех рангов (gentis hommes), из оценки имущества которых и при последующих таксациях исключалось большое количество дорогостоящих предметов. Следовательно, в хозяйстве крестьян должны были облагаться зерно, скот, рабочий инвентарь (инструменты), одежда, посуда, пищевые продукты, одним словом, все, что можно было найти «в поле и дома» по выражению инструкций о сборе налога. Между тем до 1283 г. из оценки крестьянского имущества обычно исключались рабочие инструменты, одежда, а также готовые предметы питания и корм для скота, если они не предназначались для продажи. Таким образом, «преимущество» парламентского обложения для широких масс крестьянства сказалось прежде всего в том, что парламент прелатов и баронов, рыцарей и верхушки горожан упразднил даже те скромные ограничения в обложении крестьянского имущества, которые практиковались до возникновения парламента, превратив эти льготы в исключительную привилегию класса феодалов. Американский историк Виллард пытается опровергнуть эти данные официальной документации. Противопоставляя им сведения, содержащиеся в налоговых списках и отчетах сборщиков, он утверждает, что на практике правительственные инструкции не соблюдались и крестьянство пользовалось многочисленными льготами по обложению, о которых ничего не упоминается в этих инструкциях. Эти льготы, по мнению Вилларда, значительно облегчавшие реальное обложение крестьянской движимости, заключались в следующем. Во-первых, в оценку крестьянского имущества при обложении никогда не включался рабочий инвентарь крестьянина, в частности плуги и другие сельскохозяйственные орудия. Во-вторых, обложению подлежало лишь то зерно, которое предназначалось на продажу, тогда как зерно, непосредственно потреблявшееся в крестьянском хозяйстве, как и все продукты питания — мясо, рыба, молочные продукты, не включались в оценку крестьянской движимости. В-третьих, рента, уплачиваемая крестьянином в пользу лорда в натуральной и денежной форме, включалась в оценку движимости лорда, а не крестьянина. В-четвертых, оценщики имущества обычно занижали стоимость крестьянской движимости, расценивая ее ниже средних рыночных цен, что также очень облегчало налоговые тяготы, крестьянства. Наконец, в-пятых, Виллард особенно охотно подчеркивает факт освобождения от налогов лиц, имущество которых по оценке не превышало определенного установленного правительством минимума, в чем он видит благодетельную заботу парламента о бедняках. Все эти соображения, высказанные американским историком, имеют целью подчеркнуть, что в Англии XIII—XIV вв. государственное и, в частности, парламентское обложение не являлось серьезной тяготой для крестьянских масс, ибо оно затрагивало лишь те продукты крестьянского хозяйства, которые шли на продажу, то есть ту часть избыточного продукта каждого крестьянина, которая оставалась у него после уплаты ренты феодалу. По мнению Вилларда, таким образом, налоги на движимость совершенно не касались продукта необходимого труда крестьянина — его средств существования, его средств производства и его прибавочного продукта — феодальной ренты. Более того, он настойчиво проводит в своей работе мысль о том, что в сущности никакого различия в принципах обложения крестьянства и феодалов не существовало. И тем и другим государство одинаково обеспечивало минимум необходимых жизненных средств — первым в виде рабочего инвентаря и продуктов питания, вторым — в виде их вооружения и верховых лошадей. «Исключение из налоговых списков,— пишет он,— плугов и станков, так же как оружия и верховых лошадей, очевидно, имело общие причины: те предметы, в которых каждый человек нуждался для своей повседневной работы, каковы бы они ни были, не подлежали оценке в целях обложения». При такой постановке вопроса налоговая политика английского феодального государства, и в частности парламента, по отношению к крестьянству получает в целом неверное освещение, которое не может не вызвать у нас возражений. Несмотря на то что Виллард выступает под прикрытием как будто бы объективного анализа источников, его аргументация во многих случаях сомнительна и натянута. Уже первое утверждение Вилларда о безусловном освобождении от обложения рабочего инвентаря крестьянина представляется по меньшей мере сомнительным. Во-первых, Виллард ни разу не указывает конкретно, какие предметы являлись объектом обложения при сборе всех тех налогов, о которых сохранились налоговые списки; во-вторых, материал налоговых списков, на которые он ссылается, носит фрагментарный и локальный характер, так как эти списки относятся к отдельным графствам и далеко не ко всем налогам. Поэтому делать на основании этих источников общий вывод о том, что рабочий инвентарь крестьянина везде и всегда исключался из оценки крестьянской движимости, едва ли возможно. Сам Виллард, при наличии в его распоряжении некоторого количества налоговых списков, отмечает значительные вариации в объектах обложения по разным графствам в разные годы, указывая, например, что иногда облагались телеги, железо, уголь, пищевые продукты, шерсть и т.д., которые в других случаях не подлежали обложению. Следовательно, мы вправе предполагать, что в других графствах и в другие годы обложению подлежали плуги и другие орудия, хотя данных об этом не сохранилось. Возможно, что исключения крестьянского инвентаря из обложения были связаны с какими-либо местными условиями и не могут рассматриваться как общепринятое по обычаю правило. Рассмотренные нами инструкции 1225 и 1283 гг. были действительно составлены в таких выражениях, которые допускали такого рода изъятия. Под понятие utensilia, вероятно, подводились и сельскохозяйственные орудия, в частности плуги, если не оговаривалось особо, что они включаются в оценку, как это было в 1232 и 1237 гг. Этим объясняется то, что в 1283 г., как это ясно из налоговых списков сотни Blackbourn, которыми мы пользовались, плуги и другой сельскохозяйственный инвентарь действительно не облагались. Однако исчезновение подобной оговорки относительно utensilia из последующих инструкций свидетельствует о стремлении правительства и парламента покончить с такого рода изъятиями и подчинить обложению все виды движимости крестьян. Возможно, что это стремление далеко не всегда реализовалось на практике, и в отдельных случаях плуги продолжали исключаться из оценки крестьянского имущества. Возводя это противоречие практики с инструкциями в общий принцип, Виллард объясняет его в связи с обычаем защиты wainagium'a, то есть плуговой запряжки крестьянина, согласно которому, как мы видели, запрещалось отнимать у крестьянина его плуговую запряжку за недоимки, долги или в качестве штрафа за какие-либо правонарушения. В освобождении от обложения плугов Виллард видит защиту крестьянства со стороны парламента. Возможно, что в тех случаях, когда плуги освобождались от обложения, это действительно делалось по аналогии с правилом о wainagium'e, хотя, быть может, не меньшую роль здесь играло опасение сопротивления со стороны крестьянства. Но, во-первых, само это правило, как мы показали выше, нельзя рассматривать как защиту вилланских интересов. Во-вторых, мы не можем считать защитой крестьянства исключение из обложения в отдельных случаях его рабочего инвентаря еще и потому, что рабочий скот — лошади и быки, также составлявшие элемент wainagium'a, как вынужден признать и сам Виллард, всегда включались в оценку движимости крестьянина. А это значит, что, вопреки его утверждению, значительная часть орудий производства крестьянина всегда и безоговорочно подлежала обложению. Таким образом, тезис Вилларда не может быть принят в отношении всей Англии и общих принципов налогообложения движимости.

Второй тезис Вилларда о том, что обложению подлежало в доме крестьянина лишь зерно, предназначенное для продажи, неприемлем вообще, ибо он основывается на неточном истолковании источников. По данным налоговых списков, относящихся к разным годам и разным деревням, расположенным в разных графствах, Виллард производит выборочный подсчет, чтобы установить, сколько в среднем зерна по оценке налоговых сборщиков приходилось на каждое крестьянское хозяйство. У него получается, что в среднем это количество зерна не превышало 30 бушелей, а обычно было гораздо ниже. Считая, согласно данным Вальтера Хенли, что в среднем годовая потребность крестьянской семьи в зерне исчислялась в конце XIII в. в 30—40 бушелей, Виллард безапелляционно делает вывод о том, что столь низкое среднее количество зерна на семью, в налоговых списках, может быть объяснено лишь тем, что оценивались не все запасы зерна крестьян, но только излишки, которые шли на продажу. Однако метод средних цифр, принятый Виллардом для установления размеров подлежащего обложению зерна, совершенно не применим к английской деревне XIII и XIV вв., расслоение которой зашло уже достаточно далеко. В XIII в. почти в каждой деревне имелись зажиточные крестьяне кулацкого типа, особенно среди свободных, у которых запасы зерна по оценке налоговых списков значительно превышали норму в 30—40 бушелей, крестьяне-середняки, у которых едва ли оставались большие излишки для продажи, и, наконец, крестьянская беднота — коттеры, у которых хлеба не хватало не только для продажи, но и для собственного потребления. Ясно, что в тех деревнях, где процент бедноты был высок, среднее количество учтенного по оценке зерна на семью должно было быть значительно ниже. Ясно поэтому, что эти низкие средние цифры никак не могут служить доказательством того, что в них входили только хлебные излишки крестьян. В лучшем случае они лишь иллюстрируют факт значительного имущественного расслоения крестьянства в данной деревне. Это тем более очевидно, что сам Виллард приводит по отдельным деревням такие средние цифры, которые значительно превышают норму в 30—40 бушелей — 70, 60, 56, 52 бушеля на семью, что, несомненно, свидетельствует о наличии в этих деревнях большой прослойки более зажиточных хозяев. Наконец, низкие средние цифры по отдельным графствам в различные годы могли определяться местными условиями, неурожаями, общими и местными, преобладанием скотоводческого хозяйства в некоторых областях и другими причинами. Чувствуя слабость и неубедительность своих выкладок, Виллард пытается подкрепить их ссылками на те же правительственные инструкции, которые сам он объявил не соответствующими практике обложения. Сопоставив инструкцию 1225 г. с инструкцией 1283 г., он пускается в такого рода рассуждения: в 1225 г. из оценки имущества вилланов исключались мясо, рыба, сено и фураж, не предназначенные на продажу в 1283 г. из оценки имущества всех сельских жителей были исключены хлеб, вино, пиво и все виды пищи (tut manier de viandes), под понятие которой он произвольно подводит также и зерно. На этом основании Виллард полагает, что «при вольном толковании инструкции, как она обычно, вероятно, и толковалась, зерно, сохранявшееся для потребления семьи, а не для продажи, не включалось в движимое имущество, подлежащее оценке». Нам трудно судить о том, насколько «вольно» средневековые оценщики и сборщики трактовали правительственные инструкции, но, несомненно, что сам Виллард очень вольно толкует цитируемые им источники. Во-первых, у нас нет никаких оснований включать в понятие «все виды пищи» также и зерно. Во всех инструкциях до 1283 г. конкретно перечисляются те предметы питания, которые подлежали исключению из оценки, и среди них ни разу не упомянуто зерно. Эти исключения касаются лишь мяса, рыбы, напитков, печеного хлеба, то есть уже готовых пищевых продуктов, или таких запасов, как соленое и копченое мясо или рыба, которые, вероятно, не имели большой ценности и не могли существенно повлиять на результаты оценки. Непонятно, почему при таком тщательном перечислении всех подлежащих исключению предметов, инструкции не упоминают зерно, составлявшее главную ценность в крестьянском хозяйстве. Если бы инструкция 1283 г. имела в виду освободить от обложения зерно, предназначенное для потребления крестьянской семьи, то она, несомненно, поименовала бы и его, а не ограничилась бы глухим указанием на «все виды пищи»; во-вторых, в инструкции 1283 г. вовсе нет оговорки о том, что освобождаются от налога «все виды пищи», «не предназначенные для продажи». Автоматически распространять эту оговорку 1225 г. на 1283 г., как это делает Виллард, у нас нет никаких оснований. Без этой же оговорки толкование Вилларда приводит нас к совершенному абсурду, так как выходит, что зерно, включенное им в понятие «всех видов пищи», вообще освобождалось от обложения. Между тем, в действительности, как показывают налоговые списки, в частности и те, на которые ссылается сам Виллард, основную часть облагаемой движимости всегда составляло именно зерно. Наконец, совершенно произвольным является перенесение этих неудачно скомбинированных по инструкциям 1225 и 1283 гг. выводов на последующие налоги, при сборе которых, как было отмечено выше, крестьяне не пользовались по инструкциям льготами даже в отношении пишевых продуктов, не говоря уже о зерне. Итак, аргументация Вилларда в этом вопросе совершенно неубедительна, даже с чисто формальной, методической точки зрения. Тем более она не выдерживает критики с точки зрения общеизвестных фактов аграрной истории Англии XIII в. Учитывая значительное расслоение английского крестьянства в этот период, едва ли можно думать, что у крестьянской бедноты, да и у крестьян среднего достатка, регулярно оставались хлебные излишки для продажи, сверх того, что шло на потребление его семьи и на уплату ренты феодалу. Выдвигая свою «теорию» обложения излишков, Виллард тем самым допускает предположение, что подавляющее большинство крестьянства, за исключением сравнительно небольшой зажиточной прослойки, не подлежало государственному обложению. Однако такое предположение совершенно противоречит всем известным нам фактам. Изученные нами налоговые списки сотни Blackbourn свидетельствуют о том, что значительную часть налогоплательщиков каждой деревни составляли держатели мелких и мельчайших земельных участков от 1 до 5 акров. Причем среди оцененного имущества этих держателей постоянно фигурирует разного сорта зерно, хотя и в небольшом количестве. Очевидно, что владельцы столь мелких держаний, как правило, не могли располагать излишками продажного зерна, и зерно, включенное в оценку их имущества, составляло все их зерновые запасы. Малоубедительно аргументирует Виллард и свой третий вывод о том, что рента, причитавшаяся феодалу, не подлежала обложению в крестьянском хозяйстве. Свое доказательство по этому вопросу Виллард строит на одном из пунктов инструкции о сборе налога 1307 г., согласно которой, как он утверждает, «рента, уплачиваемая в натуре вилланом его лорду, исключалась из принадлежащего ему имущества до начала оценки, так как она подлежала обложению в качестве части движимости лорда». Не считая нужным даже процитировать эту инструкцию, Виллард распространяет этот свой вывод на всю практику налогообложения, как до, так и после 1307 г. Между тем, тот пункт инструкции 1307 г., на который он ссылается, можно правильно понять лишь в связи с общим контекстом всей инструкции. В ней идет (речь о порядке обложения духовенства и указывается, что церковные доходы духовенства не подлежат обложению в данном случае в силу того, что оно недавно уплатило королю 1/10. Подлежат обложению лишь те владения духовных лиц, которые они получили по наследству или купили. Непосредственно за этим следует абзац, на который ссылается Виллард: «Также,— гласит инструкция,— имущество вилланов, принадлежащих прелатам, монахам и другим клирикам, должно быть обложено этим налогом. Так, однако, чтобы ренты и другие повинности, которые эти вилланы несут в пользу своих лордов, были исключены из обложения имуществ вилланов, а с остального взята одна двадцатая». Из этого абзаца, во-первых, явствует, что эта льгота касалась не вилланов вообще, а только вилланов духовных лиц и что ее следует рассматривать как облегчение скорее не для вилланов, а для их лордов в связи с другими перечисленными в той же инструкции льготами. Это тем более очевидно, что, вопреки утверждению Вилларда, в инструкции ни слова не сказано о том, что ренты вилланов будут облагаться вместе с движимостью лордов. По-видимому, ренты вилланов вообще освобождались от обложения в виде специальной льготы для духовенства

Инструкция 1307 г., скорее, напротив, свидетельствует о том, что обычно все крестьянство в целом вынуждено было платить налоги, исходя из оценки движимости, включая ренту, так как в противном случае не было бы нужды делать в инструкции 1307 г. подобную специальную оговорку. Это подтверждается также и тем, что ни в одной из предшествующих инструкций мы не встречаем подобных льгот даже для вилланов духовных лиц. То, что рента в натуральной форме облагалась, как правило, в составе крестьянской, а не помещичьей движимости, подтверждается и другими данными. Подавляющее большинство инструкций устанавливает срок оценки имущества на 29 сентября — день св. Михаила. Как известно, этот день считался в средневековой Англии концом хозяйственного года. К этому дню далеко не все вилланы успевали уплатить феодалу ренту. Таким образом, рента облагалась обычно не в помещичьем, а в крестьянском хозяйстве. Только один раз в 1306 г. срок оценки был назначен на 30 ноября (день св. Андрея Апостола), когда основная часть ренты после сбора урожая могла находиться уже в амбаре помещика. Вообще обычный срок оценки — 29 сентября — был крайне невыгоден для крестьянства. Это был как раз тот момент, когда после уборки урожая в его доме концентрировалось наибольшее количество движимости и, в частности, зерна, которое затем частично продавалось, частично отдавалось лорду, частично потреблялось в семье. Оценщики, таким образом, учитывали максимальные размеры движимости крестьянина, тогда как в дальнейшем в течение всего года его действительное имущество было гораздо меньшего размера. Это обстоятельство лишний , раз подчеркивает, что правительство отнюдь не заботилось о выгодах крестьянства при сборе каждого очередного налога. Итак, за исключением особых случаев и специальной категории вилланов, натуральная рента крестьян, если она не была передана в усадьбу лорда в момент оценки, подлежала обложению как часть движимости крестьянства. Таким образом, и в этом отношении феодальное государство старалось облегчить обложение феодалов за счет крестьянства. Что касается рассуждений Вилларда о заниженной оценке крестьянской движимости, то они также довольно спорны. Он, конечно, совершенно прав в том, что оценка производилась на глазок, без точного учета оцениваемого имущества. Однако когда он начинает сопоставлять оценку отдельных видов зерна и скота по налоговым спискам разных лет и по разным графствам со средними ценами, вычисленными Роджерсом для соответствующих десятилетий, то эти сопоставления ничего не доказывают. По-видимому, цены очень варьировали в разных частях Англии, и оценщики, конечно, исходили из местных рыночных цен, а не из «средних цен» по всей Англии. Поскольку в Англии XIII в., вероятно, отсутствовала статистика цен, эти оценщики и не могли руководствоваться столь отвлеченными критериями. Не зная точно конкретных рыночных цен каждого данного года в данной местности, невозможно судить о том, занижали сборщики оценку движимости или нет. Наконец, последний довод Вилларда относительно освобождения от налогов бедных людей также нуждается в некоторых поправках и разъяснениях. Действительно, из обложения, как правило, исключались бедняки, имущество которых по оценке было ниже определенной нормы. Минимум движимого имущества, подлежавшего обложению, устанавливался отдельно каждой новой инструкцией. В 1283 г. он был установлен в 6 ш. 8 п., в 1297 г. — в 5 ш., в 1307 г.— 15 ш., в 1309 г.— 10 ш.. Однако эти льготы касались, очевидно, лишь самых беднейших слоев крестьянства, к которым принадлежали лица, обладавшие движимостью (не ежегодным доходом, а именно движимостью) столь низких размеров. Это были нищие или близкие к ним по своему положению люди, с которых нечего было взять. Само собой понятно, что такая свобода от обложения не распространялась на основную массу крестьянства. Как мы уже отмечали, на материале налоговых списков сотни Blackbourn видно, что налог 1283 г. касался большого количества мелких и мельчайших свободных крестьян, держания которых часто не превышали 1, 2, 3 акров. Все приведенные факты показывают, что парламентское обложение движимости было организовано таким образом, что в смысле объектов, дроков и размеров обложения оно ложилось на крестьянские массы гораздо тяжелее, чем на представителей господствующего класса, в чем также сказалась классовая направленность налоговой политики парламента. Сказывалась эта классовая направленность и в самой организации сбора налогов на движимость. В этом отношении появление парламента не внесло существенных изменений в порядки, установившиеся еще при Генрихе III. Оценка имущества населения графств, установление размера обложения и сбор причитающихся денег, и до и после возникновения парламента, производились королевскими сборщиками при помощи рыцарства и зажиточных фригольдеров данного графства. При Генрихе III и в первые 20 лет царствования Эдуарда I главные сборщики в графствах обычно назначались королем из числа его чиновного окружения. К моменту их прибытия в графства шериф должен был организовать избрание четырех рыцарей в каждой сотне, которые должны были установить размеры движимого имущества всех ее жителей. Сбор денег, а отчасти и оценка имущества в каждой деревне производились четырьмя «лучшими и полноправными людьми деревни вместе со старостой», которые передавали деньги рыцарям сотни, а те главным сборщикам. С1297 г. установился новый порядок. Теперь главные сборщики не назначались королем, а выбирались в собрании графства из числа рыцарей или держателей сержентарий, которые должны были быть обязательно жителями и землевладельцами графств. В остальном процедура оставалась неизменной. Для массы крестьянского населения эта реформа не имела существенного значения. Ему было в общем безразлично, обирает ли его королевский чиновник или соседний рыцарь-землевладелец. И в том, и в другом случае оценка имущества, раскладка и сбор налогов находились в руках представителей господствующего класса, на снисхождение которых ему едва ли приходилось рассчитывать. Рыцари графств допускали при сборе налогов такие же злоупотребления, как и королевские чиновники. О широком распространении такого рода злоупотреблений свидетельствуют сами приказы о сборе налогов. В этих приказах обычно оценщики и сборщики предостерегаются от попыток сокрытия имущества налогоплательщиков, от заниженной их оценки. Прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей, они должны приносить торжественную присягу в том, что будут соблюдать все предписанные правила. Однако все это, очевидно, очень мало помогало. В очередном приказе о сборе 1/15 и 1/12 от 1319 г., например, прямо говорится о вымогательствах сборщиков: «Так как при сборе всех налогов,— читаем мы в этом приказе,— мирно разрешенных королю, сборщики, их помощники и клерки всегда брали, прятали и удерживали в своих руках треть и более из того, что собиралось с народа, в чем многие из них были уличены... король и его совет постановили на этом парламенте, чтобы избежать подобного ущерба и вымогательств, чтобы никто из главных сборщиков и их клерков ни сами, ни через других лиц, ни у кого под предлогом этого налога не брали бы принадлежащих им вещей, так, чтобы король никоим образом не терпел ущерба, а народ притеснений, под угрозой тяжких штрафов и тюремного заключения по воле короля». Если через 30—40 лет после начала регулярного парламентского обложения королевский приказ констатировал подобные злоупотребления, то, очевидно, что они имели самое широкое распространение. Конечно, королевские приказы, борясь с этими злоупотреблениями, имели в виду прежде всего интересы казны. Но ясно, что злоупотребления сборщиков носили такой же классовый характер, как и злоупотребления других чиновников. Понятно, что больше всего от всех этих злоупотреблений страдало именно крестьянство, как крепостное, так и в значительной мере свободное, которое не могло ни защищаться само от злоупотреблений сборщиков, ни соперничать с лордами и сельскими богатеями во взятках. Таким образом, и в отношении организации сбора налогов парламент заботился лишь о том, чтобы облегчить эту процедуру для представителей класса феодалов, нисколько не беспокоясь о крестьянстве. Рассматривая последствия парламентского обложения движимости для крестьянства, мы, в сущности говоря, выяснили уже в значительной мере и его последствия для класса феодалов. Ведь все те тяготы, которые эта новая форма обложения несла с собой крестьянским массам, имели своей оборотной стороной фискальные льготы для господствующего класса в целом. К сожалению, наши источники не дают возможности проследить, существовали ли какие-либо существенные различия в оценке и обложении разных слоев класса феодалов, но они дают очень ясное представление о постоянном стремлении правительства и, в частности, парламента, облегчить налоговое бремя господствующего класса в целом. Из оценки имущества феодалов и до и после 1283 г. исключались все вещи, имеющие наибольшую ценность. В 1283 г. из оценки их имущества, как имущества всех «добрых людей королевства», исключались драгоценности, вооружение, постели, одежда, посуда, яйца, каплуны, курицы, хлеб, вино, пиво, кожа и все виды пищи. В форме таксации 1297 г. и последующих приказах все эти льготы оговаривались уже только специально для феодалов и их жен (as chivalers et gen-tiz hommes e de leur femmes). Другими словами, от обложения движимости фактически освобождались все накопления помещичьего хозяйства, образующиеся в нем из года в год. Очевидно, парламент, разрешая каждый очередной налог, выговаривал значительные льготы для всех представителей господствующего класса, перекладывая еще большую долю налога на плечи крестьянских масс. Но парламентское обложение движимости благоприятствовало феодалам и в некоторых других отношениях. Мы говорили выше о том, что в практике королевской фискальной политики были обычны всякого рода частные льготы и освобождения от государственных налогов отдельных представителей класса феодалов. Парламентское обложение не только не упразднило этой практики, но даже облегчило ее проведение. Правда, оно исходило из общего принципа, что все феодалы, как и прочие жители королевства, подлежат налогам на движимость, но на практике делались многочисленные отступления от этого правила. Так, от уплаты налогов на движимость часто освобождались феодалы, участвовавшие в момент сбора налога в походах с королем. В 1283 г., например, согласно форме таксации, от обложения освобождались все крупнейшие феодалы Англии (hauz hommes), находящиеся с королем в Уэльсе на войне, а также их вилланы, однако их свободные держатели подлежали обложению. Любопытно при этом, что в приказе оговаривалось, что те феодалы, которые находятся в войске короля на его счет, не должны освобождаться от налога. Очевидно, льгота распространялась преимущественно на, магнатов, но не на мелких и средних феодалов, в большинстве случаев содержавшихся за счет казны. Такую же льготу по обложению 1/10 получили в 1294 г. феодалы, находившиеся в войсках короля в Уэльсе и Шотландии. Правда, им была дана только отсрочка до конца войны, и имущество их подлежало оценке, но затем многие из них получили полное освобождение от налога для себя и своих вилланов. Среди них главным образом фигурировали также магнаты Англии. Аналогичные довольно массовые освобождения имели место в 1295 и 1296 гг. К этому надо добавить, что формально от уплаты налогов на движимость в изучаемый период были освобождены палатинаты Честерский и Даремский. Вернее, они платили налоги, но обычно по особым соглашениям с королем. Характерно, что хотя никакие иммунитетные привилегии формально не освобождали феодалов от налогов на движимость, но практически, в силу реального соотношения сил в графствах, лорды-иммунисты имели часто возможность уклоняться от уплаты налога или затягивать ее до бесконечности. Особыми льготами, сверх упомянутых выше, пользовались церковные феодалы и церковь в целом. Прежде всего, духовные магнаты, заседавшие вместе со светскими баронами, давали санкцию лишь на обложение светских ленов церкви, то есть лишь тех церковных земель, которые держались на праве баронии от короля, или вообще своих светских держаний (temporalia). Что касается всех прочих владений церкви — церковных бенефициев, пребенд, держаний в «вечной и свободной милостыне» и т.д., то они могли облагаться королем только с согласия общеанглийских или провинциальных конвокаций. Таким образом, значительная доля церковных земель оставалась как бы за пределами парламентского обложения. Такого рода оговорки встречаются ;в формах таксации 1283, 1297, 1302, 1307 гг. и, очевидно, имели силу и во всех других случаях парламентского обложения движимости. Однако, в отличие от льгот, предоставляемых светским феодалам, эти освобождения не распространялись на имущество вилланов и свободных держателей церкви, что также настойчиво оговаривалось в этих приказах. Все эти льготы в обложении представителей господствующего класса, очевидно, являются результатом тех соглашений, которые совершались в парламенте при каждом очередном разрешении налога. Хотя мы не располагаем никакими протокольными записями о том, что происходило на заседаниях парламента, но у нас есть все основания предполагать, что каждое такое разрешение нового налога сопровождалось рядом условий, которые затем находили отражения в королевских приказах о сборе налогов. Феодалы, и в частности бароны и прелаты, использовали парламент в своих финансовых интересах и в другом направлении — в отношении тальи и щитовых денег. С появлением парламента они получили возможность организовывать коллективные петиции королю по вопросам, которые прежде требовали индивидуального разрешения в каждом отдельном случае. Если прежде каждый крупный феодал лично обращался к королю с просьбой разрешить ему обложение тальей городов и земель старинного домена, находившихся в его владении, когда король облагает свои домены, то теперь, как это было, например, в 1305 г., архиепископы, епископы, эрлы и бароны могли обращаться к королю с коллективными петициями по этому вопросу. То же относится к коллективной просьбе магнатов Англии в 1305 г., лично участвовавших в войне с Шотландией, разрешить им сбор щитовых денег со своих держателей. И в том, и в другом случае парламент использовался магнатами Англии для того, чтобы добиться у короля санкции на взимание экстраординарных поборов с их держателей. Во всех вышеприведенных случаях все эти льготы и привилегии в обложении (кроме общих льгот при оценке имущества), утверждаемые парламентом, распространялись преимущественно на представителей феодальной аристократии. Однако было бы неверно на этом основании считать, что возникновение парламента было выгодно в первую очередь именно этому слою феодалов. Оценивая значение парламента для различных группировок класса феодалов, нельзя не учесть того, что с возникновением этого учреждения именно низшие и средние слои господствующего класса получили возможность контролировать государственное обложение, чего они были совершенно лишены прежде. Представители же феодальной аристократии практически имели такую возможность и раньше — в советах магнатов. Поэтому возникновение парламента и закрепление за ним права разрешать налоги на движимость прежде всего было в интересах низших и средних слоев класса феодалов — рыцарства. Итак, в вопросах налогообложения парламент, так же как королевская власть до его возникновения и в полном контакте с ней, проводил политику, враждебную крестьянству и направленную к выгоде его антагониста — класса феодалов. Естественно, что льготы по налогообложению для феодалов покупались в значительной мере за счет усиленного фискального нажима на крестьянство. Но, может быть, в еще большей степени они окупались фискальной эксплуатацией городов, которая не ослабела, но в некоторых отношениях еще усилилась с возникновением парламента. Прежде всего с появлением городского представительства общегосударственные налоги с городского населения становятся не реже, а чаще. За 56 лет правления Генриха III города облагались всего 11 раз (десять раз тальей и один раз в 1224/25 г., налогом на движимость), то есть в среднем — раз в 5 лет. За 35 лет правления Эдуарда I, в последние годы которого участие городских представителей в парламенте становится более или менее постоянным, города облагались 10 раз (8 раз налогом на движимость и 2 раза тальей), то есть примерно раз в три с половиной года. Кроме того, размеры городского обложения движимости, даже при наличии парламентской санкции, с конца XIII и на протяжении всего XIV в. были почти всегда значительно выше, чем размеры обложения сельских жителей, как феодалов, так и крестьян, и были приравнены к размерам обложения земель королевского домена. Так, в 1294 г. со всех светских владений была взята 1/10 а с доменов и городов — 1/6; в 1295 г. со светских владений — 1//11, а с доменов и городов— 1/7; в 1296 г. со всех владений — 1/12, а с доменов и городов — 1/8. Только в 1283, 1301, 1305 и 1306 гг. горожане были обложены в том же размере, что и все прочие слои населения. Относительная тяжесть городского обложения объяснялась отчасти тем, что с городов, являвшихся важными центрами накопления, можно было выжать больше средств, а отчасти тем, что над ними все еще тяготела традиция произвольного обложения. По-видимому, в новых городских налогах на движимость постепенно исчезала старинная талья, произвольный характер которой отразился в повышенном размере этих налогов. На это указывает, в частности, тот факт, что, несмотря на свое «право» собирать талью, Эдуард I собрал ее всего два раза, предпочитая налоги на движимость, разрешенные парламентом или отдельными городами. Однако, даже отказываясь от тальи в пользу новой формы обложения, он продолжал рассматривать города как часть домена и требовал с них значительно более высоких платежей. Таким образом, доля городов в государственном обложении движимости была выше не только доли феодалов, но даже доли вилланов. При этом городские представители в парламенте и до и после 1297 г. не сумели добиться формального упразднения тальи, угроза которой постоянно тяготела над городами. В тех случаях, когда королю это было почему-либо выгодно или если он не рассчитывал добиться согласия городских представителей в парламенте, он и теперь мог собирать и собирал талью, как это имело место в 1288 и 1304 гг. Таким образом, наличие парламента не спасало на первых порах горожан от произвольной тальи, так же как оно не спасало их от уплаты фирмы и прочих феодальных поборов в пользу короля или других сеньоров. Очевидно, парламент не мог пойти на отмену этих платежей, так как это было невыгодно верхушке господствующего класса.

Наконец, городское представительство в парламенте ни в XIII, ни в начале XIV в. не смогло добиться никаких ограничений в смысле объектов обложения городской движимости. Со времени первых налогов на движимость из оценки имущества горожан, как гласит форма таксации 1225 г., исключалось «оружие, инструменты, находящиеся в их домах, содержимое погреба и кладовой, предназначенное для питания. В первый период существования парламента эти ограничения оставались в силе, как это явствует из формы таксации 1283 г. Однако к концу изучаемого периода характер этих ограничений изменился не к выгоде горожан. Согласно форме таксации 1297 г., из оценки имущества горожан (en citez, burges villes marchandes) сборщикам предписывалось исключать только «одно нарядное платье для мужчины и одно для женщины, одну кровать для обоих, одно кольцо, одну пряжку из золота и серебра и одну перевязь из сукна, которой они пользуются ежедневно, а также одну серебряную или деревянную чашу, из которой они пьют». Другими словами, инструменты ремесленника и все продукты питания, находящиеся в его доме, становились теперь объектом обложения. Однако даже эти скромные ограничения к концу изучаемого периода постепенно ликвидировались. Форма таксации 1305—1306 гг., например, предписывала, чтобы при сборе 1/10 этого года «такого рода исключения из оценки имущества (какие предписывались для феодалов) не имели места в городах и бургах и других поселениях в отношении имущества горожан (marchands), но чтобы они облагались без всяких ограничений». Слово «marchands», очевидно, означает здесь не только купцов, но и вообще городских жителей, для обозначения которых оно постоянно употреблялось в XIII в. Приказ 1305—1306 гг. не был случайным явлением, исключением. Это ясно видно из того, что еще до 1305 г. при сборе налогов на движимость в городах имущество горожан всех рангов оценивалось без каких-либо исключений. Об этом ясно свидетельствуют налоговые списки города Колчестера за 1296 и 1301 гг. И в том, и в другом случае в описи имущества лиц, подлежащих обложению, фигурировали зерно, рабочий, молочный и транспортный скот, телеги, деньги, инструменты (в зависимости от специальности налогоплательщика — топоры, пилы, карды, гребни для чесания шерсти, чаны для пивоварения, дубления кожи, лодки, рыболовные снасти), сырье, вспомогательные материалы (квасцы, ртуть), топливо (каменный уголь, дрова), товары для продажи, предметы кухонного обихода, мебель (кровати, табуреты), постельные принадлежности. В 1301 г., кроме того, оценке подлежали одежда, драгоценности, металлическая посуда, хотя, как мы видели, эти предметы частично исключались из оценки по приказам 1297 г. Таким образом, в оценку имущества горожан, по существу, входили все их богатства: и орудия производства, и сырье, и готовая продукция, и накопления в виде денег и драгоценностей, и необходимые предметы домашнего обихода, и заготовь ленные продукты и скот. В то же время феодалы, жившие в. Колчестере и его предместьях, хотя их имущество оценивалось. одновременно и теми же оценщиками, были поставлены в совершенно другие условия. Из их имущества оценивались только скот, зерно и другие сельскохозяйственные продукты. По-видимому, и до 1305—1306 гг., когда все ограничения при оценке городской движимости были отменены, практически все, или почти все, имущество городских жителей, занятых ремеслом и торговлей, подлежало оценке и обложению. Парламент не внес ничего нового в обложение городов и в смысле его организации. Главные сборщики, независимо от того, назначались ли они королем или выбирались в графствах, являлись представителями класса феодалов и отнюдь не были заинтересованы в облегчении обложения городов. Так же, как при обложении крестьянства, они чинили и в городах всевозможные злоупотребления. Эти злоупотребления были настолько велики, что многие города уже в период «парламентских разрешений» налогов на движимость предпочитали договариваться с казначейством об единовременной уплате в счет «разрешенного налога» определенной суммы денег. Такие «композиции» заключались с целью избежать процедуры оценки и раскладки налогов королевскими сборщиками. Так, с появлением парламента и, в частности, городского представительства в нем, доля участия горожан в государственных налогах не только не уменьшилась, но, по-видимому, еще значительно возросла. Правда, после 1297 г. городские представители в парламенте получили право официально давать от имени всего городского сословия согласие на каждый очередной налог с движимости. Но, во-первых, фактически это право принадлежало только представителям городской верхушки, заседавшим в парламенте, но отнюдь не массам городского населения; во-вторых, это право на практике давало, как мы видели, очень мало, и скорее служило к выгоде правительства, чем горожан. Как подчеркнул К. Маркс в своем конспекте на работу Грина «История английского народа»: «Преимущества этой реформы (приглашения в парламент городских представителей) для короны сказались немедленно». Эти преимущества, как отметил еще Дж. Грин, сводились к тому, что субсидии, даваемые городскими представителями в парламенте, оказались более выгодными для казначейства, чем прежние вымогательства, и что пропорционально они обычно превышали субсидии других сословий. Таким образом, городское представительство в парламенте было выгодно, очевидно, не столько для самих горожан, сколько для феодального государства. Итак, финансовые полномочия парламента имели определенную классовую направленность и притом такую же, как и вся финансовая политика феодального государства в период до возникновения парламента. В отправлении этой одной из наиболее важных своих политических функций парламент прежде всего и во всем преследовал интересы господствующего класса в ущерб интересам эксплуатируемого класса крестьянства, а отчасти и горожан.

Мы видели, что крепостные и подавляющее большинство свободного крестьянства, лишенные представительства в парламенте, обрекались последним фактически на произвольное обложение со стороны правительства, ибо феодалы за спиной крестьянства договаривались в парламенте с королем о количестве и размерах государственных налогов с крестьян. Естественно при этом, что представители феодалов, заседавшие в парламенте, санкционировали налоги на выгодном им уровне, тогда как крестьянство вынуждено было молчаливо подчиняться каждому очередному соглашению. Между тем, учитывая, что доходность помещичьего хозяйства, лучше организованного и обладавшего часто большей интенсивностью, чем мелкое крестьянское хозяйство, была значительно больше, не приходится сомневаться в том, что установленные парламентом поборы ложились пропорционально гораздо тяжелее на крестьянина, чем на феодала. К тому же в хозяйстве среднего крестьянина, особенно виллана, ощущалась постоянная нехватка денег, делавшая для него особенно тяжелой уплату налога в одинаковом с феодалами размере. Непропорциональность и тяжесть налогов на движимость, как и вообще растущих в XIII в. налогов, для крестьянства усугублялась, как уже было отмечено, во-первых, тем, что рост государственных налогов в XIII в. происходил одновременно с ростом феодальной ренты крестьян в .пользу их лордов, и по мере интенсификации крестьянского хозяйства возрастала и общая доля прибавочного труда в избыточном труде крестьянской семьи; во-вторых, тем, что возраставшие государственные налоги шли на содержание феодального государства, политика которого в основных ее проявлениях была враждебна крестьянству. Одновременное возрастание феодальной ренты и государственных налогов, взимавшихся с крестьянства (которые представляли собой централизованную форму феодальной ренты), сокращало или даже полностью поглощало ту часть избыточного продукта, которую при стабильности феодальной ренты крестьянин мог бы использовать для повышения доходности своего хозяйства. К крестьянскому хозяйству протягивали ненасытные руки «три дольщика — бог, царь и господин», три феодальных хищника, каждый из которых старался захватить побольше. И парламент в этом случае стоял всецело на страже интересов «царя» и «господина»-лорда, ни в чем не ограничивая их финансовый нажим на крестьянство. При этом, однако, нельзя забывать, что между крестьянским и помещичьим хозяйством в Англии XIII в. существовали еще очень тесные экономические связи. Доходы феодала-помещика в Англии XIII в. непосредственно зависели еще от экономических возможностей и доходов его крестьян-держателей и тогда, когда они отправляли барщину на домене, и даже тогда,. когда отработочная рента частично коммутировалась в денежную. Феодал поэтому был отчасти заинтересован в том, чтобы крестьянское хозяйство располагало необходимым инвентарем и рабочей силой, которые бы обеспечивали крестьянину хотя бы полуголодное существование, а феодалу — получение установленной ренты. Особенно же ревниво он следил за тем, чтобы феодальное государство при помощи судебных штрафов и других поборов не отнимало у крестьянина часть его необходимого продукта, который обеспечивал нормальное воспроизводство крестьянского хозяйства. Этим объяснялись и робкие попытки законодательства XIII в. защитить основной инвентарь виллана от разорительных штрафов государства и, может быть, отмеченное выше частичное освобождение рабочих инструментов крестьянина от государственного обложения. Вероятно, и при разрешении налогов в парламенте представители класса феодалов сознательно или бессознательно в какой-то степени должны были считаться с платежеспособностью крестьянского хозяйства таким образом, чтобы правительственные поборы не разоряли его в ущерб интересам их лордов. Феодальное государство, с одной стороны, и отдельные феодалы — с другой, были заинтересованы в том, чтобы захватить в свою пользу возможно большую долю прибавочного продукта эксплуатируемых крестьян, то есть большую долю при разделе их феодальной ренты. В условиях усиленного нажима на вилланов со стороны их лордов, происходившего в ХШ в., неограниченное государственное обложение могло привести к стабилизации феодальной ренты, уплачиваемой отдельным лордам, за счет неумеренного роста централизованной ренты, поступавшей в пользу феодального государства. Фиксируя на определенном уровне налоги на движимость, класс феодалов через своих представителей в парламенте не только ограждал свои личные доходы, но и отчасти ограничивал притязания феодального государства на долю в эксплуатации своих крестьян-держателей. Это обстоятельство нашло свое отражение, например, в том, что крестьяне, как и феодалы, платили пониженную долю налогов на движимость по сравнению с горожанами. Само собой понятно, что это стремление феодалов несколько оградить прибавочный продукт крестьянина, или, вернее, извлекаемую из него феодальную ренту, от чрезмерных захватов феодального государства нельзя рассматривать как защиту крестьянства со стороны их господ-феодалов. Скорее в нем можно видеть попытку феодалов защитить свой приоритет перед феодальным государством в эксплуатации крестьянства. Этот приоритет в отношении вилланов сохранялся, вероятно, до конца XIV в. В отношении свободного крестьянства дело обстояло иначе. Даже учитывая нерегулярность налогов по сравнению с ежегодной рентой, можно предполагать, что для свободных крестьян размеры государственных налогов и ренты, уплачиваемой лорду, были примерно равны между собой или перевес последней был очень незначителен. Это различие в соотношении двух видов ренты у вилланов и свободных крестьян вполне закономерно. Естественно, свободное крестьянство, феодальная эксплуатация которого со стороны лорда была несколько слабее, имело несколько большие возможности для развития своего хозяйства, чем крепостное крестьянство. Однако излишки, создававшиеся благодаря этому в его хозяйстве, которые феодал не мог у него отнять при помощи обычных средств внеэкономического принуждения, в значительной части отнимало в свою пользу феодальное государство. Именно поэтому доля последнего в феодальной ренте свободного крестьянства оказывалась выше, чем доля феодала. Итак, парламент, в котором не были представлены ни вилланы, ни широкие массы свободного крестьянства, в финансовом вопросе никогда не считался с их интересами и в конечном итоге санкционировал рост налогов, ложившихся на крестьянство, и непропорциональность налогового обложения. Горожане, хотя и были представлены в парламенте и отчасти допускались к тому торгу по финансовым вопросам, который происходил в нем, но оставались на положении, далеко не равноправном с феодалами. Их санкция на каждый очередной налог была далеко не обязательной вплоть до 1297 г., и парламентское обложение для них часто тоже оказывалось произвольным. Несмотря на наличие парламента, сохранялась произвольная талья. Пропорционально налоги на движимость с горожан были всегда значительно выше, чем с сельских жителей и в смысле доли обложения и в смысле объектов обложения. Таможенные пошлины, вплоть до середины XIV в., оставались совершенно произвольными. При этом горожане, хотя они и получали некоторую защиту от феодального государства, в целом все же платили за нее значительно дороже, чем она того стоила. Поэтому для них, как и для вилланства, парламентские поборы объективно были тяжелей, чем для представителей класса феодалов. Надо иметь также в виду, что разрешение налогов городскими представителями, если и приносило некоторые выгоды горожанам, то только незначительному их высшему слою, который собственно и был представлен в .парламенте. И только господствующий класс феодалов, как бароны, так и рыцарство, получили с возникновением парламента значительные облегчения в финансовом вопросе. Все перечисленные выше выгоды парламентского обложения для феодалов создавали условия, при которых государственные налоги на движимость ложились на представителей господствующего класса значительно легче, чем на другие социальные слои феодальной Англии. С точки зрения интересов различных группировок класса феодалов финансовые полномочия парламента наибольшие выгоды принесли низшим и средним его слоям. Церковь как феодальная корпорация фактически отказалась от использования парламента в целях финансового контроля за правительством и предпочла закрепить право на этот контроль за специфическим церковным собранием — конвокацией. Что касается крупных светских и духовных феодалов — прелатов и баронов, то они фактически и раньше пользовались правом разрешать налоги на движимость и феодальные поборы на советах магнатов. И только рыцарство, получив доступ во вновь созданный парламент, главный образующий элемент которого, наряду с городами, оно составляло, впервые получило право некоторого контроля за финансовой политикой правительства, а вместе с тем и за всеми остальными сторонами его политики. Парламент корректировал и ограничивал финансовую политику короны в интересах господствующего класса и лишь отчасти городской верхушки, вступая иногда на этой почве в конфликты с королем. Впрочем, как правило, он в конечном итоге соглашался на финансовые требования короны за какую-либо очередную уступку в пользу этих слоев общества (как это было в 1297, 1300 и 1301 гг.) и поэтому отнюдь не сокращал размеров государственного обложения в целом. Напротив, санкционируя каждый очередной налог своим авторитетом сословного собрания, парламент как бы поддерживал финансовые требования короля в отношении основной массы налогоплательщиков, укрепляя тем самым финансовый аппарат и финансовую систему феодального государства.

Гораздо более активно пользовались новыми политическими условиями городские общины. За этот же период они подали во время парламентских сессий 46 петиций, в которых отразились различные нужды разных слоев городского населения. Петиции были поданы от 20 городов Англии, среди которых имеются и более значительные и более мелкие города. Эти городские петиции содержат и жалобы на бесчинства соседних феодалов, и просьбы о восстановлении конфискованных королем муниципальных привилегий, и просьбы об изменении размеров фирмы, и о разрешении пользоваться общинными угодьями, и, наконец, жалобы «бедных» горожан на притеснения городских богачей. Все основные вопросы городской жизни нашли довольно яркое отражение в этих петициях. Это указывает на то, что горожане в конце XIII в. достаточно ясно осознавали свои местные нужды, а следовательно, и те выгоды, которые им могли принести коллективные апелляции к королю. Но в то же время в городских петициях XIII в., подававшихся на имя королевского совета или короля, еще совершенно отсутствуют петиции общесословные — от всего городского сословия, требовавшие коллективных, согласованных действий не только в рамках отдельных городов, но и со стороны представителей разных городов. Очевидно, горожане в этот период еще не пытались использовать парламент для таких коллективных воздействий на короля в пользу всего городского сословия. Само собой понятно, что коллективными петициями на имя короля широко пользовались и представители господствующего класса, как бароны, так и рыцарство. За указанный период, помимо огромного количества индивидуальных петиций, поступивших от феодалов, было подано 19 петиций коллективного типа — 10 от прелатов и баронов и 9 от рыцарей. Причем следует заметить, что эти коллективные петиции заметно отличались от городских петиций и представляли собой уже как бы зародыши парламентских петиций, хотя исходили еще не от всего парламента, а лишь от отдельных представленных в нем групп. Значительная часть этих петиций выражала интересы не отдельных локальных групп класса феодалов (хотя были и такие), но нужды и требования целых сословных группировок в масштабе всей страны. К ним относятся петиции 1285 и 1290 гг., поданные королю от имени магнатов Англии по вопросу о новом подтверждении и точном фиксировании в казначействе всех условий иммунитетных хартий. Такой же характер носила петиция 1292 г. от имени всех непосредственных держателей короля (comites, barones et coeteri magnates, milites et alii qui de domino Rege tenent) с жалобой на то, что их принуждают платить недоимки за щитовые деньги, давно ими выплаченные. К этим петициям можно отнести также просьбу лордов-иммунистов, поданную королю и его совету в 1293 г., дать разъяснение по вопросу о том, можно ли отчуждать без особого разрешения короля вместе с землей иммунитетные права на кроличьи садки, рыбные ловли и рынки. Наконец, такой же тип петиций представляют собой три петиции 1305 г. Первая из них была подана королю от имени «архиепископов, епископов, прелатов, эрлов, баронов и других добрых людей страны». Петиционеры просили у короля разрешения обложить тальей находившиеся в их владении земли старинного домена ввиду того, что сам он незадолго перед тем обложил тальей свои домениальные земли. Такая просьба опиралась на прочно установившийся обычай, согласно которому крупные магнаты Англии, державшие в своих руках части старинного домена короны, имели право облагать тальей эти земли, когда король облагал свои домениальные владения. Как сама эта просьба, так и перечисление петиционеров свидетельствует о том, что эта петиция исходила от крупнейших феодалов Англии, в руках которых, как правило, находились земли так называемого старинного домена, в свое время отчужденные королями в качестве земельных пожалований своим вассалам. Вторая петиция 1305 г. перекликается с первой по своему содержанию и по составу петиционеров. В ней «епископы, аббаты, эрлы, бароны и прочие люди королевства» просят короля, чтобы он разрешил им собрать щитовые деньги с их держателей ввиду того, что они лично несли военную службу в Шотландской войне в 1300 и в 1303 гг. Другими словами, петиционеры просили разрешения собрать в свою пользу налог, который должен был бы перейти в королевскую казну, если бы они не участвовали в походах лично, а ввиду их личной военной службы покрыл бы их издержки, произведенные на войне. Ясно, что петиционеры, или во всяком случае подавляющее их большинство, и на этот раз принадлежали к верхушке класса феодалов, ибо едва ли у мелкопоместных землевладельцев-рыцарей могло быть много держателей, которых можно было обложить щитовыми деньгами. Одновременно от имени эрлов, баронов и прочих людей, лично отправлявших военную службу за свои феоды во время войны в Шотландии, была подана еще одна петиция по поводу щитовых денег. Податели этой петиции жаловались королю на то, что хотя они частично лично выполнили военную повинность, которой они обязаны королю, частично уплатили соответствующее денежное вознаграждение по соглашению с королем (finem) вместо военной службы, тем не менее королевские чиновники из Палаты шахматной доски требуют со всех их феодов щитовые деньги так, как будто бы они не выполнили своей военной службы. Все эти петиции отличаются от городских петиций тем, что они являются плодом каких-то коллективных обсуждений, происходивших в парламенте, совете магнатов или во всяком случае в кулуарах того или другого. Для того чтобы обращаться к королю с подобной петицией, всем заинтересованным лицам надо было как-то сговориться, выработать какие-то просьбы. В противном случае такая коллективная петиция не имела бы никакого смысла, и петиционеры, как в допарламентский период, могли обратиться к королю по всем этим вопросам в индивидуальном порядке. То, что они во всех этих случаях предпочли коллективные петиции, свидетельствует о первых попытках использовать парламент или совет магнатов, поскольку речь идет о крупных феодалах, для коллективного воздействия на короля. Несколько позднее к такой же форме групповых петиций стали переходить и мелкие феодалы. До 1305 г. мы не встречаем таких групповых коллективных петиций от их имени. Среди петиций этого периода преобладают локальные петиции от общин отдельных графств. Но в 1305 г. впервые в парламенте королю была подана петиция другого рода от имени «бедных людей королевства Англии». Петиционеры просили, «чтобы король изыскал средства в отношении людей, назначаемых в расследования, комиссии присяжных и ассизы, которые обычно бывают настолько развращены подарками богатых людей, что при их помощи никак невозможно выяснить истину...». Далее они жаловались на епископов и других духовных лиц, «которые, вопреки интересам короны, стараются вести (в церковных судах) расследования по искам о долгах и другим делам, относящимся к компетенции королевских судов, и берут по этим делам штрафы и возмещения по своему произволу». Эта петиция очень интересна и по содержанию, и по форме. В отличие от трех рассмотренных выше петиций 1305 г., она несомненно отражает нужды и чаяния гораздо более широких слоев населения — мелких феодалов и той части свободного крестьянства, которая так или иначе была причастна к судебным разбирательствам в королевских судах. В то же время петиция, несомненно, направлена против крупных светских и духовных феодалов, которых она обвиняет в притеснениях, чинимых по отношению к нижестоящим слоям свободного населения. Эта петиция послужила только началом для такого рода групповых петиций со стороны низших слоев феодального класса, опиравшихся в этом вопросе, очевидно, и на поддержку верхушки свободного крестьянства. В 1314 г. и в 1315 г. на парламент были поданы от имени всей общины Англии (de Communaute de la terre) две петиции, носившие одинаковое название — «о лицах, состоящих в тайных сговорах» (de conspiratoribus). Обе они составлены почти в одних и тех же выражениях и содержат жалобы на то, что «во всех городах, бургах, сотнях и ваппентеках по всей Англии такие заговорщики (conspiratores) дают под клятвой обязательство поддерживать и помогать неправой стороне против закона и права и склоняют на свою сторону многих членов жюри, ассиз и присяжных», которые говорят все по их воле, «к великому ущербу и разорению бедных людей страны, которые судятся в королевских и других судах». Далее в петиции указывалось, что «они (conspiratores) угрожают адвокатам в королевских судах и избивают тех, которые защищают своих клиентов против тех, кого поддерживают эти заговорщики, так что они из-за этих угроз не осмеливаются защищать своих клиентов, согласно закону страны, как они обязаны». Как и рассмотренная выше петиция 1305 г., эти две петиции являлись протестом против ужасающих злоупотреблений, царивших в судебном аппарате феодального государства. Из контекста всех трех петиций, однако, не совсем ясно, чьи же интересы имеют в виду эти петиции. Если судить по их содержанию, то можно думать, что они имеют в виду в первую очередь интересы мелких и средних феодалов и высших слоев свободного крестьянства, которые, как неоднократно подчеркивалось, были наиболее заинтересованы в правильном функционировании правительственных судов. Но этому толкованию как будто противоречит то, что петиционеры во всех трех петициях называют себя «бедными людьми страны». Это как будто бы указывает на то, что петиции выражали пожелания более широких слоев населения — массы свободного крестьянства и горожан. Однако четвертая петиция, близкая к этим по тону и содержанию, полностью подтверждает наше первое предположение.

Петиция эта, поданная также на парламенте 1314 г. королю от имени «общины народа его королевства» (De la соmunaulte du people de son roialme) чрезвычайно любопытна. Податели ее жалуются на притеснения, которые терпят жители королевства от того, что король слишком часто разрешает проводить в графствах сессии выездного уголовного суда, так называемые сессии суда oir et terminer. Притеснения эти происходят следующим образом, как объяснено в петиции: «Когда магнат (graunt seigneurs) или какой-нибудь влиятельный человек (home de poer) желает утеснить кого-нибудь, он ложно обвиняет его в преступлении против закона или начинает поддерживать другого человека, против которого якобы было совершено преступление, и добивается разрешения на комиссию oir et terminer, состоящую из лиц, милостивых к нему и подозрительных по отношению к его противнику, которые готовы делать все, что он прикажет». Далее петиционеры пишут, что такие могущественные люди нарочно назначают день суда так, что шериф не успевает известить ответчика, или извещает слишком поздно, и когда тот не является в суд, его штрафуют на 20 ф. 20 м. или 10 ф. Когда же ему назначают следующий день, то он не осмеливается явиться, так как ему грозит арест или смерть. Если же он не является вторично, то на него налагается новый штраф в 120 ф. или 100 м. Если же он решится явиться, то его или арестовывают, или принуждают заключить с истцом соглашение на сумму, которая превосходит стоимость всего его имущества, или жюри составляется из людей, которые уличают его, хотя бы он не был виновен, и все издержки и «причиненный ущерб» он возмещает по воле своего противника. Так, за самое ничтожное правонарушение, возмещение за которое не должно превышать 20 ш., он вынужден платить 200 или 400 ф„ а иногда 4000 м. В случае же неуплаты осужденный сажается в тюрьму и содержится там, пока не уплатит всю сумму. Петиция производит очень странное впечатление. Если судить по ее началу, то можно предположить, что речь идет здесь о притеснениях, чинимых крестьянской бедноте со стороны крупных и мелких феодалов. Но последующая шкала штрафов показывает полную несостоятельность подобного предположения. Какой мелкий свободный крестьянин, даже виргатарий, был в состоянии уплатить в качестве штрафа 20 или даже 10 ф., не говоря уже о 120 ф. второго штрафа? Если бы он продал все свое имущество и всю свою землю, то и тогда бы он едва ли наскреб нужную сумму. Ведь в 20 ф. исчислялся в XIII в. годовой доход с рыцарского феода. Следовательно, даже землевладельцу рыцарского типа очень трудно было уплатить такие колоссальные штрафы. Если даже размеры этих вымогательств были несколько .преувеличены авторами петиции, то и в этом случае подобные злоупотребления имели в виду очевидно не свободную крестьянскую мелкоту, а более крупную добычу, с которой было чем поживиться любителям легкой наживы — крупным магнатам, не брезговавшим никакими источниками доходов. Эта любопытная парламентская петиция, следовательно, меньше всего имела в виду интересы крестьянства. Она, очевидно, имела своей целью оградить от притеснений баронской верхушки средние и низшие слои феодального класса, то есть являлась одним из проявлений борьбы за землю, доходы и политическое влияние, происходившей внутри класса феодалов. Об этом недвусмысленно свидетельствует вторая часть петиции, где прямо говорится, что магнаты (les graunt seigneurs) поддерживают тяжбы, так что «те, кто располагает меньшим могуществом» (ceux gue sont de moyndre poare), не в состоянии добиваться своих прав. Кроме того, петиционеры жалуются, что магнаты, проезжая по стране, заезжают в маноры других лиц и берут там все, что они хотят, ничего за это не платя, а если им не дают, берут силой и избивают манориальную администрацию. Совершенно очевидно, что речь здесь идет не о свободном крестьянстве, а о феодалах, владельцах маноров, которые терпят притеснения от своих более могущественных собратьев по классу. Эта петиция отчасти бросает свет и на рассмотренные выше петицию 1305 г. и петиции «de Conspiratoribus» 1314 и 1315 гг. и позволяет предположить, что фигурирующие в них «бедные люди страны» скорее всего принадлежали к рыцарству и верхним слоям свободного населения графств, примыкавшим к нему. Так вслед за крупными феодалами представители этого слоя феодалов также начали переходить от индивидуальных или коллективных местных петиций на имя короля к групповым, коллективным петициям, которые требовали, очевидно, каких-то широких совещаний в парламенте или во время заседаний парламента и представляли собой одну из первых форм парламентских петиций. Итак, уже в характере петиций, подаваемых на имя короля во время сессий парламентов и советов магнатов представителями разных классов и социальных групп, можно видеть значительные различия, характеризующие их отношения с этим учреждением. Этому различию в характере петиции соответствовало и различие в отношении к ним со стороны правительства. Если петиции, подаваемые от имени вилланов и горожан, вливались в поток бесчисленных индивидуальных петиций и направлялись для решения в различные судебные и другие инстанции, то коллективные парламентские петиции феодалов обычно немедленно получали ответ по решению короля и его совета. При этом король делал известные различия между петициями, исходившими от крупных феодалов и от «бедных людей» Англии. Что касается перечисленных петиций магнатов, то все они были немедленно удовлетворены Эдуардом I. Иначе обстояло дело с петициями, исходившими от низших слоев господствующего класса. Петиция 1305 г. «бедных людей королевства» была встречена далеко не так благоприятно. Король, отвечая на эту петицию, ограничился фактически формальной отпиской и рекомендовал петиционерам в случае подкупа присяжных возбуждать против них иск по breve de attincte в обычном порядке, а в случае незаконных решений епископских судов возбуждать также обычный иск de prohibitione. Никаких особых мер против перечисленных ,в петиции злоупотреблений король не пожелал принять. Формальность этого ответа и нежелание правительства что-нибудь изменить в существующей судебной практике в пользу низших слоев класса феодалов и свободного крестьянства совершенно очевидна, ибо возбуждение дополнительных исков de attincte u de prohibitione только осложняло и удорожало ведение основного иска, а право вчинять такие иски имел каждый свободный человек независимо от милостивого разрешения короля. Столь же уклончив был ответ Эдуарда II на петиции 1314 и 1315 гг. (de conspiratoribus). С одной стороны, король приказал шерифам впредь не назначать в жюри и ассизы и не допускать к исполнению общественных функций в собраниях графств и сотен лиц, уличенных в поддержке незаконных исков, но, с другой стороны, особо оговорил, что им не запрещается судиться по своим личным искам, то есть фактически оставил виновных без наказания. Устранение из жюри и ассиз в XIII в. считалось скорее выгодным делом, чем наказанием. Такое различие в отношении короля к этим двум группам петиций, очевидно, объясняется тем, что, во-первых, петиции магнатов касались частных, и к тому же материальных, вопросов и не вносили ничего принципиально нового в практику королевской политики. Напротив, все петиции, исходившие от рыцарства, имели в виду более или менее серьезные изменения в системе судопроизводства и тем самым как будто бы вмешивались в компетенцию короля. Во-вторых, королю были более привычны коллективные петиции магнатов, чем такие выступления представителей общин, которые казались Эдуарду I неправомерными и нарушающими престиж короля. Однако для характеристики социальной направленности всей деятельности парламента гораздо больший интерес представляют собственно «парламентские» петиции, то есть те петиции, которые составлялись и представлялись королю от имени всего парламента в результате каких-то совместных совещаний и в некоторых случаях (хотя и довольно редких в XIII в.) превращались в статуты. Выше мы уже вкратце познакомились с историей возникновения и развития этих «парламентских» петиций и борьбы, которая происходила в связи с ними между парламентом и правительством и была по сути дела продолжением той политической борьбы, которая потрясала Англию на всем протяжении ХIII в. В петициях и статутах 1297 г., как уже отмечалось, совершенно игнорировались интересы крепостного крестьянства, специфические крестьянские интересы массы свободного крестьянства, насущные нужды городской бедноты. Мы отметили также, что в этих петициях слабо были представлены интересы городов вообще. В той части, в которой эти интересы отражены в петициях и в статуте Подтверждение хартии 1297 г., они или сильно ограничены в пользу короля и феодалов, как это заметно в вопросе о разрешении налогов, или включены в эти документы ввиду наличия общих интересов с представителями феодального класса, как это было в вопросе о пошлинах. В целом в этих документах отражены главным образом интересы класса феодалов, и в первую очередь рыцарства и примыкающих к нему слоев мелких и средних вотчинников. В этом смысле события и связанные с ними документы 1297 г. как бы продолжали линию усиления политического влияния рыцарства в центре и на местах, наметившуюся еще в 60-х гг. XIII в.

В период с 1297 по 1301 гг. столкновения между парламентом и королем, а следовательно, и «парламентские» петиции вращались вокруг все тех же вопросов — о Подтверждении хартии, о лесных заповедниках, о пошлинах. Естественно, поэтому, что и социальная направленность этих парламентских петиций и статутов была в основных чертах такой же, как и в 1297 г. Покажем это на некоторых конкретных примерах. У нас нет достаточных данных, чтобы анализировать социальную направленность петиций 1298 и 1299 гг.. Нам известно только, что и в том и в другом случае они были поданы или высказаны в парламенте и совете маганатов эрлами Норфокским и Герифордским и требовали нового Подтверждения хартии (в 1298 и 1299 гг.) и пересмотра границ лесных заповедников с целью их сокращения (1299 г.). Уже эти основные положения петиций показывают, что, как и петиции 1297 г., они имели в виду интересы не одной только феодальной верхушки, но и широких слоев класса феодалов и высших слоев фригольдеров. Однако специфические городские интересы в этих петициях, очевидно, не получили отражения. Такой же характер, по-видимому, носила петиция, поданная в парламенте 1300 г. архиепископом и эрлом Норфокским. Хотя опять-таки лидерами парламентской оппозиции оказались прелаты и бароны, но сами петиции имели такой же социальный смысл, что и все предшествующие «парламентские» петиции. Архиепископ от имени клира потребовал подтверждения Старой хартии с дополнениями (Veteram cartam cum contends diu concupitam), а эрл Маршалл от имени баронов потребовал того же (suppliciter eandem petitionem replicavit). Содержание этих «дополнений» к старой хартии мы частично можем узнать из статута Articuli Super Carta, который был издан в результате этой петиции и разгоревшейся вокруг нее борьбы в парламенте. Прежде всего этот статут, изданный по настоянию парламента, отнюдь не повторяет Подтверждения хартии 1297 г. и содержит совершенно новые «дополнения» к ней, о которых не было речи в петиции 1297 г. Часть этих дополнений сводится к повторению ряда правительственных постановлений XIII в. и в том числе Великой хартии вольностей. Таковы ст. 2 статута, повторяющая запрещение Великой хартии и I Вестминстерского статута кому-либо, и в том числе королевским сборщикам, брать у населения графств какое-либо имущество без немедленной оплаты; ст. 11, запрещающая в соответствии со II Вестминстерским статутом королевским чиновникам и судьям принимать иски для судебных разбирательств на условии получения какого-либо имущества от тяжущихся; ст. 14, повторявшая неоднократно издававшиеся в XIII в. запрещения отдавать королевские сотни и балливики на откуп за слишком высокие суммы, «из-за чего народ переобременяется уплатою контрибуций по таким фирмам»; ст. 16, запрещавшая, согласно ст. 39 I Вестминстерского статута, давать ложные ответы на приказы короля. Наконец, ст. 12 статута повторяла пресловутое правило о wainagium'e, выраженное в ст. 20 Великой хартии и ст. 6 I Вестминстерского статута, с той лишь разницей, что относила его не только к вилланам, но ко всем людям вообще и оговаривала, что упряжку земледельца нельзя брать у него за долги только в том случае, «если человек может представить что-нибудь другое». Все эти статьи нового статута в общем выражали уже известную нам тенденцию в пользу низших и средних слоев класса феодалов и зажиточной фригольдерской верхушки, характерную для королевского законодательства второй половины XIII в. Они могли быть изданы и без вмешательства парламента, как неоднократно издавались аналогичные постановления, и едва ли составляли главное содержание петиции, предъявленной королю в парламенте. Но в статуте были статьи, явно навязанные королю пионерами. То, что статут был принят под давлением парламента, видно уже из его преамбулы, в которой подчеркивается, что многие статьи Великой хартии вольностей и лесной хартии постоянно нарушались, и что король снова их возобновил и подтвердил «по просьбе своих эрлов и баронов». Еще более наглядно это заметно в заключительных словах статута, которые явно выражают вынужденный характер всех содержащихся в нем постановлений: «И несмотря на это, — гласит это заключение, — во всех этих вышеперечисленных вопросах и король и его совет и все, кто присутствовали при издании этого ордонанса, желают и имеют намерение, чтобы права и прерогатива его короны сохранялась за ним впредь во всех делах». Эта оговорка, очевидно, была внесена в статут по настоянию короля, видевшего в нем угрозу своей прерогативе. Об этом же говорят и некоторые статьи статута. Ст. I не просто подтверждала обе хартии, но по примеру Оксфордских провизий и французской версии Вестминстерских провизий предписывала для контроля над ее соблюдением создать в графствах комиссии, выбранные с общего согласия «общины каждого графства» (per la comune de meismele conte),в составе 3 «честных людей» (prodes hommes), рыцарей, или наиболее полноправных и хорошо осведомленных людей (loiaux et avises), которые должны судить всех нарушителей Великой хартии, как королевских должностных лиц, так и всех прочих, и наказывать их по всей строгости закона. Ст. 3 ограничивала права королевских коронеров на территории королевских иммунитетов в пользу обычных коронеров графств, которым предписывалось отправлять свою должность и на территории королевских владений. Ст. 4 категорически запрещала суду казначейства впредь разбирать тяжбы, подсудные суду общих тяжб. Ст. 8, как уже отмечалось выше, разрешала свободным жителям графств свободно выбирать себе шерифов, а ст. 13 оговаривала, что эти шерифы не должны обременять население и не должны выбираться из числа людей, часто выезжающих из графства, бедных людей и духовных лиц. Эта же статья запрещала шерифам назначать ниже стоящих должностных лиц за взятки и подкупы. Ст. 17, констатируя плохое соблюдение постановлений Винчестерского статута о борьбе с разбоями, предписывала для его лучшего выполнения в будущем создать в каждом графстве еще по одной комиссии из трех рыцарей, чтобы они могли исправлять нарушения статута. Все эти постановления совершенно недвусмысленно были направлены к дальнейшему усилению политической роли рыцарства и фригольдерской верхушки в графствах и к упорядочению суда и администрации на местах в интересах этих слоев населения. Что касается специфических городских интересов, то они нашли в статуте лишь очень слабое отражение. Они отчасти отразились в ст.. 2, которая специально оговорила запрещение королевским чиновникам производить захваты товаров (prises) без оплаты на ярмарках и рынках, если у них нет на это специальных полномочий ведомства королевского гардероба и точного списка вещей, подлежащих изъятию. При этом тут же статут добавлял, что «король и его совет не намерены из-за этого статута уменьшать королевские права на древние призы, должные по обычаю, как-то: на вино и другие товары, но что это право должно быть сохранено за ним во всех пунктах». Кроме того, в статуте имелась особая статья, регулирующая отношения между констеблем Дувра и жителями Пяти портов к выгоде последних. Констеблю запрещалось вести в своем суде тяжбы по делам, касающимся жителей чужих графств, и принуждать жителей Пяти портов судиться вне их городов и иным способом, чем это оговорено в их хартиях. Непосредственные интересы крупных феодалов, выступивших в 1300 г. с петицией, нашли отражение только в одной 19 ст. статута. Она констатировала частые случаи разорения земель, взятых в руку короля исчиторами и предписывала, вопреки прежде существовавшему порядку, чтобы в случае незаконного взятия земли в королевскую руку, потерпевшему возвращалась не только земля, но и все доходы, извлеченные из нее за то время, пока она находилась в руке короля. Так как речь шла о выморочных землях, или землях, взятых в опеку королем как сеньором своих вассалов, то в основном эта статья имела в виду интересы непосредственных держателей короны, то есть крупнейших феодалов Англии. Что же касается крепостного крестьянства и свободной крестьянской бедноты, то статут Articuli super carta так же, как, очевидно, и петиция, по которой он был принят, не имел ничего общего с их интересами. Ведь нельзя же считать серьезной защитой крепостного крестьянства запрещение отнимать плуговую запряжку у земледельца, сформулированное еще глуше и туманнее, чем аналогичные постановления предшествующего периода. Но петиция 1300 г. имела, как мы видели, и другие последствия. В графствах были назначены комиссии для проведения пересмотра заповедных лесов с тем, чтобы сократить их. Таким образом, парламент добился своей петицией не только общего подтверждения лесной хартии, но и конкретных мер к облегчению лесных обычаев и законов. Но и эти меры, как уже отмечалось выше, в основном имели в виду интересы всех групп класса феодалов, преимущественно же мелких и средних феодалов, и лишь отчасти верхушки фригольдеров. Таким образом, в целом политические документы 1300 г. имели ту же общую тенденцию, что и рассмотренные выше петиции и статуты 1297 г. Здесь, как и там, превалировали интересы и требования класса феодалов — преимущественно светских, и притом мелких и средних, феодалов. Лишь мимоходом учтены были интересы зажиточного свободного крестьянства в той части, в которой они совпадали с интересами рыцарства. Очень слабо и несамостоятельно отразились интересы городов — преимущественно городской верхушки, и совершенно не нашли отражения интересы крепостного и низших слоев свободного крестьянства. Еще более ярко и определенно эти тенденции сказались в парламентской петиции 1301 г., поданной Эдуарду I на Линкольнском парламенте. Обстоятельства, сопровождавшие подачу этой петиции, мы рассмотрели подробно выше, здесь же попытаемся выяснить социальный смысл этой петиции и всех связанных с ней событий. Прежде всего, она отличалась от всех предшествующих петиций тем, что хотя и была подана королю от имени прелатов и баронов, но в заголовке ее было точно указано, что петиция имела в виду интересы «всей общины», то есть всех других элементов общества, представленных в парламенте (billa praelatorum et procerum regni liberata domini regi ex parte totius Communitatis). Таким образом, в этой .петиции явно обнаружилась та заинтересованность в ней рыцарства и отчасти городской верхушки, которую мы констатировали и в более ранних петициях, но которая там как бы скрывалась за спиной официальных лидеров оппозиции — прелатов и баронов. На этот раз «община Англии» заявила о своем участии в составлении петиции не только ее содержанием и не только тем, что она была упомянута как заинтересованная сторона в заглавии петиции, но и тем, что подателем петиции оказался не эрл Мершалл и не архиепископ, а рыцарь Генри Кейли (Keigly). Тем самым представители «общин» в парламенте впервые взяли на себя инициативу подачи парламентской петиции королю, изменив утвердившемуся обычаю, по которому все оппозиционные выступления в парламенте возглавлялись лидерами прелатов и баронов. Что касается содержания петиции, то оно вращалось вокруг тех же вопросов, которые были предметом предыдущих «парламентских» петиций. Петиционеры просили, чтобы все пункты Хартии вольностей и лесной хартии отныне полностью соблюдались и все противоречащие им постановления были бы отменены (ст. 2), чтобы по совету прелатов графств и баронов в графствах были назначены специальные судьи для наблюдения за выполнением Великой и лесной хартий (ст. 3). В отношении пересмотра границ заповедников петиционеры требовали немедленного и тщательного проведения сокращения заповедных лесов, согласно границам, установленным специальной комиссией, назначенной в 1300 г. с тем, чтобы «община» сейчас же получила в свое распоряжение эти выделенные из заповедников земли (ст. 4). Ст. 5 петиции выдвигала требование немедленного прекращения всех нарушений хартий королевскими должностными лицами и незаконных несоразмерных и неоплачиваемых захватов, в нарушение статута, изданного в Вестминстере во время минувшей войны (имеется в виду, очевидно, Подтверждение хартии). Все подобные правонарушения, совершенные должностными лицами короля, должны быть исправлены и виновники наказаны специально назначенными для этого судьями, «которые не должны вызывать подозрения у прелатов и баронов» (ст. 6). Петиционеры просили также, что бы отныне шерифы точно отчитывались о своих доходах, как это делалось в правление Генриха III, так как они пользуются этими доходами к «величайшему разорению народа» (a grant apoverissment du pueple) (ст. 7), и чтобы пересмотр лесных границ там, где он еще не закончен, был завершен не позднее ближайшего праздника св. Михаила.

Все эти конкретные требования петиции по существу в основном выражали интересы большинства класса феодалов— мелких и средних феодалов, наиболее заинтересованных, как мы видели, и в соблюдении хартий, и в скорейшем проведении сокращения лесных заповедников, и в ограничении злоупотреблений шерифов, и в прекращении произвольных захватов и конфискаций. Отчасти эти требования отражали интересы баронской верхушки, хотя последняя была заинтересована в этих мерах значительно меньше, и небольшой наиболее зажиточной части свободного крестьянства, поскольку она имела общие интересы и находилась в одинаковом правовом положении с рыцарством. Однако политическая сторона петиции носит на себе явные следы влияния баронской верхушки. В петиции выдвигается требование, чтобы судьи для наблюдения за выполнением хартий назначались по совету прелатов и баронов (ст. 3) так, чтобы эти судьи «не вызывали у них подозрения» (ст. 6). В этих претензиях баронской верхушки на контроль над соблюдением хартий можно видеть бледное отражение более далеко идущих притязаний на контроль за назначением казначея, юстициария и канцлера, которые, если верить Ришенжеру и Лангетофту, были выдвинуты ими на Линкольнском парламенте. Мы не знаем, какие дебаты предшествовали выработке «билля» 1301 г. Однако можно предположить, что требование прелатов и баронов о передаче им права контроля над назначением королевских советников, если оно действительно выдвигалось, как сообщают хронисты, не встретило сочувствия у представителей рыцарства, которые едва ли не больше опасались господства баронской олигархии, чем произвола со стороны короля. В виде уступки баронам, в поддержке которых они в данный момент нуждались, представители общин пошли, видимо, лишь на глухое упоминание о праве баронов и прелатов назначать в графствах судей для наблюдения за выполнением хартии и наказания ее нарушителей. Бароны со своей стороны выразили свою солидарность с требованиями общины, признав, что эта петиция подается королю и от их имени. Таким образом, можно думать, что петиция 1301 г., так же, впрочем, как и все предшествующие, представляет собой результат соглашения между крупными феодалами и мелкими и средними феодалами, достигнутого в ходе политической борьбы в парламенте. Более общий характер имели, как отмечалось выше, парламентские петиции 1305 и 1307 гг. и принятый по первой из них Карлейльский статут 1307 г. Поскольку обе эти петиции и статут были направлены против папских вымогательств по отношению к английским монастырям и церковным учреждениям, а петиция 1307 г. поднимала также вопрос о многочисленных злоупотреблениях римской курии в области церковной юрисдикции, патроната над монастырями, основанными светскими феодалами, в отношении имуществ умерших клириков и ростовщических операций церковников и т.п., то они, несомненно, выражали в какой-то мере недовольство самых различных слоев населения слишком наглым и постоянным вмешательством римской курии в английские дела. В этом смысле обе петиции и Карлейльский статут отличались наиболее «общесословным» характером среди всех прочих петиций и статутов, рассмотренных нами. Но как бы ни широка была социальная база всех этих антиримских документов, нетрудно заметить, что и здесь ведущую роль в организации и сплочении антипапской оппозиции в парламентах 1305 и 1307 гг. играли представители господствующего класса, и именно от них, в первую очередь, зависел характер этих выступлений. Несомненно, они опирались на широкую оппозицию папским притязаниям как внутри парламента, так и за его пределами. Но само по себе выступление парламента с подобными петициями, которые, сначала во всяком случае, и в 1305 г. и 1307 г. были поддержаны королем, нужно рассматривать как продолжение в новой форме той борьбы между светскими и духовными феодалами, которая была обычным явлением в политической истории Англии XIII в., и прежде проявлялась в борьбе между королем и вселенской церковью во главе с папой. Следовательно в основе этого столкновения лежала борьба внутри господствующего класса, в которой все прочие общественные слои играли в этот период еще пассивную роль. Впрочем, и все рассмотренные выше «парламентские» петиции, и та борьба, которая происходила в связи с ними внутри парламента и между парламентом и королем, в основном продолжали в новых условиях и новыми средствами ту борьбу, которая до возникновения парламента и в первые годы его существования — до 1297 г. — происходила в феодальной Англии. Приведенные факты достаточно ясно показывают, что и расстановка сил в событиях 1298, 1299, 1300 и 1301 гг. была примерно такой же, как и в событиях 1215, 1258—1265 и 1297 гг. Основными участниками борьбы здесь, как и там, являлись различные группировки господствующего класса: крупные духовные и светские феодалы, мелкие феодалы-рыцари и королевская власть со своим аппаратом управления, лавирующая между ними. Здесь, как и там, рыцари, а в тех случаях, когда они выступали вместе, и бароны пользовались поддержкой городской верхушки и наиболее зажиточной части свободного крестьянства. Здесь, как и там, формальное лидерство оппозицией все еще сохранялось за представителями феодальной аристократии. Но в то же время была и некоторая разница между этой «парламентской» борьбой конца XIII в. и более ранними вооруженными конфликтами внутри английского господствующего класса. Она заключалась главным образом в том, что лидерство магнатов в этих парламентских столкновениях становится чем дальше, тем более формальным, поскольку оппозиционные требования, содержащиеся в парламентских петициях конца XIII в. с каждым разом все слабее отражают узкогрупповые интересы феодальной аристократии и все больше внимания уделяют повседневным нуждам основной массы класса феодалов — мелких и средних феодалов. Итак, в своей петиционной деятельности, а следовательно, и в тех немногочисленных актах парламентского законодательства в XIII в., которые мы рассмотрели, парламент, как и в своей финансовой деятельности, главным образом преследовал интересы класса феодалов, лишь в очень слабой степени— городов и свободного крестьянства и совершенно игнорировал интересы основной части трудящегося населения феодальной Англии. Поскольку в области законодательства (за исключением рассмотренных случаев), суда и внешней политики парламент в конце XIII — начале XIV в. действовал не столько как представительное собрание, сколько как совет магнатов или даже более узкий совет королевских приближенных, безоговорочно и беспрекословно поддерживавший все мероприятия короны, то очевидно, что в этой сфере своей деятельности он был абсолютно солидарен с королевской политикой, социальную сущность которой мы уже выяснили. Это освобождает нас от необходимости отдельно рассматривать социальную направленность действий парламента в этих вопросах.